сегодня, завтра и всегда

на сане костюм белый — привлечение внимания; цвет облаков и атласных лент, простыней, развевающихся в весеннем широком ветре, нагретых солнцем пластиковых крыш. верхушки волн, шебуршащие меж пальцев, пена соприкосновений, отблески ныряющих в водную гладь лучей. сан — это всё и даже больше, и сонхва, наверно, никогда не будет достаточно слов, чтобы всё это описать внятно. песок — в обувь, в ботинки на невысоком каблуке, лишь ради одной планки роста; сан опускается на одно колено, не боясь брюки запачкать, и спешно развязывает тугую шнуровку. движение обыденное, а даже так — самое грациозное, что сонхва доводилось видеть. солнце слепящее зенитит над затаённым уголком пространства, обещая вечерние поцелуи кромке океана, и сана тоже хочется целовать. долго, нежно, бесконечно, насыщаться улыбкой, отражённой собственной любовью, тереться носом о нос. — хён опять завис, — дразнится уён, так и прыгая на переднем сидении автомобиля. джип чёрный, лакированный, и совсем не похож на обвешенный розами свадебный лимузин, какие виделись в городе временами. ничего. другого сонхва не надо; о другом он даже не мог мечтать. сюда бы и восемь человек поместились — помещались ведь как-то прежде, заталкивались неимоверными усилиями и чемпионом по тетрису юнхо. но они все остались в арендованном домике с видом на беспечный день, все хотели поехать — хонджун всем запретил; дружба дружбой, за каждого здесь сан бы умер (сонхва бы — убил), но они — не сейчас. они шумные, и ласковые, и громкие, и половина из них выплакала глаза, даже чонхо стал похож на раскисшую в жаре клубничку, их рефлексировать оставили. ёсан, как самый стабильный, тихонько сана из дома вывел, затем вывел сонхва — уён единственный сумел настоять, что поедет с ними, да и то так, чтобы ёсана одного в машине не кидать, пока голубки милуются; уён — раскраснейшийся и тоже растроганный, шмыгающий носом, но сверкающий счастьем за обоих друзей, точно маленькая взъерошенная комета. — он под властью чар, — с умным видом говорит ёсан с водительского сидения. он остёгивается, но с места не трогается, только щёлкает бутылкой газировки. оглядывается через плечо: во время пути сонхва и сан сидели там, переплетясь руками, прислонившись висок к макушке, смакуя первые часы тишины, даже уён не разговаривал. а теперь сан умчался обниматься с солнцем, а сонхва пока что медлил, всматриваясь в томительно блистающую даль. — иди к нему, хён, — говорит ёсан ласково, будто с ребёнком. — мы вас подождём, — поддакивает уён, похлопывает ёсана по бедру. — твой ненаглядный ждёт. а сан и правда — ненаглядный. не насмотреться, сколько б часов за любованиями ни провёл. это счастье — простор необъятный. по склону, поросшему шелестящей осокой, пучками раскиданной тут и там, сонхва спускается вниз, на пляж. за ним шлейф из пыли, но брюки не пачкаются; сан, впереди ступавший, оглядывается, смеётся. его обувь на линии сухости, его ноги — наполовину в намокшем песке. отлив. сонхва стягивает ботинки на ходу и отбрасывает. кожу щекочет, и он чувствует себя абсолютно свободным. — пак-ши, вы что-то задержались! — кричит сан, его голос эхом — от галактик, весь мир сонхва в этой звенящей улыбке. — мне казалось, я теперь чхве! — в ответ кричит сонхва, ему в горло щебечет ветер, он почти проглатывает слоги, но сан понимает, улыбается ещё шире, хотя шире вроде некуда. спиной поворачиваясь к океану, раскрывает объятия, и между ними по-прежнему метры, но сонхва привык преодолевать преграды — если после этого встретит сана. он вроде бежит, но шаги увязают, медленные, неспешные, всё же торопиться больше некуда, но сердце вот-вот вырвется из груди, потому что на миг сонхва кажется, что всё вокруг — всего лишь дымчатый сон. залитый солнечным светом пляж, и белоснежные костюмы (на коленке сана портящий безупречность песок), дюймы общего дыхания и подкрадывающиеся понемногу волны; шорох океана и его нарастающее тепло. сонхва путается в песке, босые ступни колют мелкие ракушки. сан ждёт, и он вот-вот развеется, как мираж; сонхва на миг становится страшно. что же делать ему, если всё это — игра воображения? если не было бессонных ночей в попытках принять себя, и поцелуев в уголки губ, когда напротив вспыхивают, запинаются, держатся за руки так, словно боятся ударов в челюсть за проявленную наглость, если не было тихоньких вздохов поверх плеча. если не было — клятвы, до краёв наполненные искренностью, пылких поцелуев под белоснежными бутонами, поздравительных воплей маленькой семьи, в который каждый ценен и каждый другого ради богов готов свергнуть. жизнь сонхва — такая мешанина, кадры меняются быстро, следующий не важнее и не забвеннее предыдущего, сонхва — весь в этом карнавальном сумбуре. его пульс частит скорее молний, он рвётся к осуществлённой мечте, пока не заключает её в объятиях, и вновь — ослепительный смех над ухом. — чего ты разволновался так, любовь моя? — шепчет сан, мурлычет, целует волосы на виске и прикусывает мочку уха. — сердечко колотится. — я слишком сильно счастлив, чтобы не волноваться, — едва выдавливает сонхва, обнимает крепче, обвиваясь руками вокруг талии, пока сан потирается щекой об щёку и обхватывает плечи. — не верится всё ещё. — мне тоже, родной. мне тоже. на краю дороги автомобиль, что скоро отвезёт их к друзьям. впереди — спокойное море сбывшихся надежд, тайных вздохов, отваги нещадной. впереди — всё, в этом всём есть сан, а значит того для сонхва достаточно. он опускается на корточки, отряхивает испачканное колено под аккомпанемент хихиканья, не сдерживается — утыкается лбом, обнимает колени и замирает так на секунду. — смущаешь! — пищит сан, хотя перед кем стесняться, коль они одни на пляже; у него красные уши, румянец на поллица, и когда сонхва поднимается — он сцеловывает все заминки, позволяет пунцовости охватить пожаром лицо целиком. — мы женаты, теперь я смущаю на законных основаниях, — урчит сонхва, и под его напором и лаской сан блаженно жмурится и тянется ближе. верхушки волн, шебуршащие меж пальцев, пена соприкосновений, отблески ныряющих в водную гладь лучей. сан — это всё и даже больше, и сонхва, наверно, никогда не будет достаточно слов, чтобы всё это описать внятно. но с сего мгновения и впредь у него годы, целая жизнь, с восходами подбирать слова и с закатами провожать, целовать и повторять, как благодарен судьбе за сана и его шёлковые чувства. безупречность — новая его улыбка. впервые что-то настолько человечное оказывается настолько идеальным.