сегодня, завтра и всегда

      ёсан не требовательный. вообще ни на чем не настаивает, это слишком по-детски, а он давно не ребенок; с тех пор, как сбежал из прошлых сетей и попал в новые, как змеей шею обвили иные знакомства и иные обязательства, и ёсана раз за разом роняли об асфальт щеками — фигурально выражаясь, хотя лучше бы физически, там хотя бы исцелиться можно.       ёсан не злобный, он отходчивый, он не сердится ни на кого и обид не держит; пусть пользуются, что ему, каждый человек — всего лишь ресурс. у ёсана бабочек в животе — мириады, да все задохнулись, общей массой варятся — переломанные крылышки, приправой солнечная взвесь пыльцы. он, в конце концов, ничего плохого никому не делал. но вновь стоит будто в темном зале перед публикой, только сцена освещена, его видно всем, ему — никого.       да ладно, и так сойдет. ёсан ноты листает и царапает короткими ногтями бумагу; качает головой — карамельные кудряшки в уголках ресниц; не так уж обременительно всё это.       — ты можешь отказываться, когда тебя нагружают чужой работой? — голос хёна строго звучит с того края света, будто мир весь плоский и поделен на сектора, и сектор сонхва максимально далёк от тихого уголочка ёсана. впечатление обманчиво, сонхва не так уж на расстоянии, ёсану достаточно попросить – но он мотает головой, хотя через звонок его не видно.       — мне не трудно.       — тебе трудно.       — я в норме.       — ты просто не думаешь о последствиях.       как будто сам сонхва о них когда-либо думал.       он не расчетливый, не умеет видеть в корень, его обмануть еще легче, чем ёсана — тот поддается чисто из правил игры, даже так видит, где и каким образом его накалывают. разница в осознании, но своим осознанием ёсан не гордится: это выставляет его еще более жалким. хён ругается и клятвенно заверяет, что вытрясет пыль из всех, кто ёсана посмеет обидеть, на что тот со смешком отзывается: ты приедь для начала. там и поговорим.       отличие этого раза от всех предыдущих в том, что сонхва действительно приезжает.       пышет возмущением на пороге квартирки, которую напополам снимают ёсан с двоюродным братом, но пока тот носится по своим делам, ёсан чахнет в одиночестве — смотрит на хёна широко распахнутыми глазами, отступает, позволяя пройти.       хён сперва обнимает, мажет неуклюжим, застенчивым поцелуем по скуле, и пока он моет руки и приводит себя в порядок с дороги, ёсан давит в себе всех мёртвых бабочек, всех до единой — ни к чему. да бросьте, зачем вам оживать, вам все еще нечем питаться и негде летать. ёсан — пустыня без источников воды, даже не та, где водятся лопоухие лисята и прыткие ящерки, он вообще пустота без намерений. зачем бабочкам здесь хороводы выплясывать.       сонхва приносит мяту: аромат дивный, кольцами окружает, но не ловушкой, с которой ёсан мог бы смириться. ёсан заваривает с ней чай, язык обжигает так, что выступают слезы, лишь бы на хёна не смотреть вплотную; а сонхва своей ладонью его накрывает и поглаживает невесомо, без единого сомнения, не давая усомниться и ёсану.       — ну что ты, — мягко и гулко проговаривает хён. — надо себя защищать.       — а ты что, этого не будешь делать? — ёсан дразнится, даже если атмосфера не располагает к шуткам.       — буду. но мне понадобится твоё содействие.       сонхва поднимает его ладонь и выцеловывает костяшки.       под его убаюкивающий голос и привкус мятного чая в поцелуях все бабочки в ёсане снова начинают трепетать.