Задушу

Впервые оставшись в Москве в одиночестве — Олег точно может сказать, что ему было на месяц больше двадцати, когда он все-таки свалил от Саши в собственную съемную квартирку на фиолетовой ветке. Казалось, зачем запариваться — все равно максимум через три года придется приводить свою жизнь в порядок и приучаться к размеренности. Так что лучше последние счастливые студенческие годы как следует прогулять. Гульба затянулась. Сначала Олег примкнул к мутноватой компании приарбатских хиппи. Потом влюбился (не то чтобы влюбился, но отвлекаться надо было) в мотоциклиста на «Харлее» со всеми вытекающими: покупкой кожаного прикида и банданы с черепами, татуировкой на лопатке, походкой вразвалочку, банкой Хайникена в руке. Каждый вечер они собирались на Воробьевых провожать солнце в Штаты. Каждую ночь носились по пустынным проспектам, иногда зависали в барах, а по утрам Олег уныло поблевывал в ближайшем туалете, ибо его совсем молодой организм не справлялся с алкогольной мешаниной. Однажды выползая из ванной и не вовремя вскинув глаза, Олег нос к носу столкнулся с собственной зеркальной проекцией и пришел в ужас. Он подумал было, что в квартиру забрался обдолбанный мальчишка с улицы, и сейчас он ему, Шепсу, неподготовленному и беззащитному, в банном халате, выдаст экспресс-визу на тот свет. А потом Олег сообразил, что мальчишка тоже в халатике — знакомом, мягком, и в ухе его болтается олегова серьга в виде пиратского флага. Осознание, что этот бухарик с мешками под глазами такого размера, что в них картошку можно хранить, — это он сам, было страшнее целой банды вооруженных «Томагавками» бомжей. В тот же вечер Олег, не задумавшись даже, бросил мотоциклиста. Впрочем, тот воспринял эту новость с оскорбительным пофигизмом, и, говорят, в тот же вечер его видели обжимающимся с какой-то оторвой в косухе. Три месяца Олег отмокал в ванной, изучая интересные ему практики и заговаривая обереги, пил дорогие витамины, засыпал в половину одиннадцатого, а по утрам чинно прогуливался по аллеям Измайловского парка. Продержался недолго – жизнь в паинька-style набила оскомину. Его следующей пассией стал отставной спортсмен. Раньше он бегал чуть ли не на Олимпийских играх, а сейчас в рамках тягучей ностальгии заставлял Олега вылезать с ним на пробежки по утрам. Весьма посредственные, учитывая ненависть к спорту худого и вообще очень циничного в отношении своего здоровья Олега. Бегуна в этом районе уважали — за руку с ним здоровались такие персонажи, с которыми на узкой темной улочке лучше не встречаться. А однажды, томным субботним утром, они ели круассаны и по десятому разу смотрели вторую часть "Убить Билла", когда в дверь позвонили. В аквариуме дверного глазка перетаптывался божий одуванчик из квартиры напротив — аккуратная старушонка, которая укладывала жиденькие белые волосы каждый день, таскала, сама того не зная, за собой ораву фантомов и душилась «Красной Москвой». Бабулька всегда вызывала у Олега чувство умиления, он с ней здоровался и даже иногда светски интересовался, как дела, не зашкаливает ли давление и не завезли ли в булочную теплые французские багеты. Олег тогда распахнул дверь и сначала удивился странному выражению старушкиного лица. Она испуганно таращила выцветшие глазки и чуть не плакала — и Олег уже потом заметил маячивших за дверным косяком амбалов в камуфляже. Они ворвались в квартиру, зачем-то раздавили деревянный кальянный столик — с таким отвращением, словно это была пупырчатая болотная жаба, а не результат труда индонезийских умельцев, купленный Олегом в галерее на выставке. Их обоих уткнули мордами в линолеум, и Шепс узнал, что в свободное от чайных посиделок и утренних пробежек время его amour приторговывает травой. Дохрена было, на самом деле, в каком-то смысле идиотских историй в тот период, когда Олег надеялся на грядущую материальную и моральную устаканенность. И на спокойствие, конечно. После одной из них, впрочем, в жизни Олега по наклонной покатилось все, кроме крепко держащихся потолка и пола. Все остальное, красиво прожигая жизнь, он проебал, особо не задумываясь над будущим. Весьма гипотетическим, впрочем. С этого и началось время, оставившее следами по квартире — от ванной до ножей в кухне, — огромный кровавый след. //. — А-а, — Олег тянет это театральное "а-а" с таким недовольным выражением, будто всю жизнь этому учился, и наигранно морщит нос. — Обо мне нечего писать, хватит. Он смотрит на девчонку, перед ним стоящую, и чувствует себя до того неловко, что сводит скулы. Все эти самоназванные журналистки точно сведут его в могилу своими внезапными приходами в мастерскую под видом фанаток. У Олега тут, вообще-то, куча работы! Благо, слава, бегущая вперед паровоза, довольно быстро почти сошла на "нет". Жить стало поспокойнее. Но вот таких дамочек, отчего-то, добавилось — видимо, уж слишком их интересовал вопрос о все еще не найденной олеговой родственной душе. Самого Олега этот вопрос в принципе не трогал, потому что, как бы там ни было, имя этого человека вряд ли его порадует. Олега сейчас вообще немного вещей реально могли порадовать: после пережитого за последний тяжелый год кошмара и найденного отвлечения — где бы вы думали? — в Битве, он малодушно закрывал глаза на все, что не выглядело, как Саша. Саша, в свою очередь, кажется, делал так же. Закрывал глаза на все, что не выглядело, как он сам. По факту, весь последний год они оба и так чувствовали себя одинокими, почти не пересекаясь, потому что Олег намертво замуровался у себя в квартире и выходил только за сигаретами. Ну или, в крайнем случае, на тот зов, на который Саша уже решался, переступая через свою треклятую гордость. Шепс, качнув головой, выразительно смотрит на девушку, а потом на дверь, слегка изгибая бровь. — Если больше ничего не надо — прошу, дверь там. Мне надо работать, — он отворачивается и ныряет за стойку, выуживая из коробок красивущие белые свечи. Надо бы, кстати, навести там порядок, и... Из мыслей Олега вырывает звон этих китайских колокольчиков над входом, и он, взъерошенный, поднимается с колен, чтобы в полный рост предстать перед посетителем. Им, правда, оказывается радостный разгоряченный Саша. Олег удивленно хлопает глазами несколько секунд, а потом, оставив свечи на первой попавшейся горизонтальной поверхности, летит обниматься. — Сашка! — радости нет предела, и Олег надеется, что случайно не переломает брату все кости. Старший Шепс свалил всего две недели назад, чтобы заняться мастерской в Самаре, и обещался вернуться, подобно Карлсону, только в районе следующего вторника. Олег чужую шею обвивает руками, чувствуя, как его крепко ловят за талию, не давая снести их обоих на пол, и откровенно говоря радуется впервые за очень долгий промежуток времени. А Саша смеется тихо, хрипловато как-то, жмурится и треплет Олега по волосам. Теперь Олегу хочется просто баночку пива и завалиться в чужие объятия желательно на всю отведенную ему вечность. — Ты снял квартиру? — он, все-таки, позволяет брату выдохнуть и отступает на шаг, одергивая рукава кофты. В мастерской жарко, на улице, впрочем, тоже вовсю шпарит солнце, а Олегу приходится париться в чертовой толстовке — только пока шрамы от самоистязаний годовой давности не станут совсем незаметными. Они уже белые и очень тонкие, но Олег все еще ужасно хочет набить там какую-нибудь татуировку, да и пора бы уже обзавестись другом для ворона на лопатке. Он смотрит на Сашу, слегка приподняв голову, и улыбается довольно, потому что, боже, соскучился. Где-то под ребрами стягивает приятным ощущением. — Урвал ту, которую ты снимал, прикинь, — Саша выглядит вполне себе радостным на этот счет, и Олег пожимает плечами: квартира-то неплохая, только произошло в ней столько всякого — захотелось срочно-обморочно свалить сразу после того, как адский период в жизни, наконец, закончился. — Светлая. В ней полегче дышится, чем в моей старой. — Это да. Ну рассказывай давай, ты чего так рано вернулся? //. — Она, короче, как с цепи сорвалась, — Олег задушевно рассказывает о какой-то очередной ситуации, случившейся буквально на днях и отлично вошедшей в список уже привычных и даже немного развлекательный мероприятий. Он сидит, скрестив ноги, на диване, и кончиками пальцев периодически цепляет амулет на собственной шее: красивый оберег, врученный Сашей буквально пару часов назад. В этой квартире Олегу странно находиться, потому что здесь бродят его личные призраки, которых Саша никогда не увидит, потому что на привычных сущностей они не похожи. Да и не существует их, наверное. По крайней мере Саша выглядит абсолютно спокойным, закинув ногу на ногу и поудобнее устроившись на кресле. Он смотрится здесь как-то даже правильно, Олег думает. Хотя, здесь вообще все смотрится как-то комично и не совсем на своем месте. — Я вот все думаю, когда мне удастся донести до тебя мысль, что им бесполезно что-то объяснять, — Саша ведет плечом, отставляя бокал с вином на столик и поднимаясь на ноги. — Пойду умоюсь. Задолбался. Олег понимающе кивает и снова переключается на бесцельное щелканье каналов на телеке — это так, для фона, чтобы абсолютной тишины не было. Они оба до чертиков этого не любят. И именно в момент, когда довольно старая техника задумывается о том, как бы переключить канал, Олег в звонкой, режущей тишине слышит короткий испуганный крик. Он подрывается с дивана, споткнувшись о ковер, конечно же, и летит в сторону ванной практически по наитию и памяти, потому что, кажется, перепугался не меньше побелевшего, подстать стенам, Саши. Ничего странного Олег не замечает. Потому что ничего странного, и правда, не происходит. Конечно, сейчас, спустя два года, Олег точно может назвать себя откровенно глупым. То, что тогда с ним происходило, напоминало неотвратимый физический недуг, заразную тропическую лихорадку, которую можно было лишь печально констатировать, а вот поделать с ней ничего нельзя. Тогда, в только-только прояснившейся голове намеков на какие-то логические цепочки можно было и не ожидать, причем, наверное, совсем. — На бортиках ванны и раковины кровь, — замечает Саша, наконец, выдохнув и собравшись с мыслями. — Ты ее не видишь, значит либо я сошел с ума, либо моя родственная душенька жила здесь до или после тебя. Олега как обухом по голове бьет, он замирает на пороге и пытается переварить информацию. Ну да, замечательно. Он не думает о том, чтобы как-то сопоставить проводимые здесь над самим собой экзекуции со следами крови, которые братец, по-видимому, отчетливо замечает, и пожимает плечами, очень явственно чувствуя, как его башкой о ближайшую стену херачит собственное смеющееся одиночество. Гадко так смеющееся, честно говоря, Олегу не сильно нравится эта злорадствующая сволочь. — После меня тут две недели прожила какая-то старушка, — Олег вытаскивает из ящичков где-то в глубине воспаленного сознания всю имеющуюся информацию, — а до... Не знаю, ты не должен был увидеть раньше? Этот вопрос, висящий последние пару минут безмолвно, а теперь наконец озвученный, остается без ответа. Олег нервно крутит на пальце серебряное кольцо, пытаясь вспомнить хоть что-то подобное на тему всей этой бредятины с родственными душами, но не может — он никогда сильно не интересовался, да и не до того было. Гулянки и парни казались куда более интересным дельцем, а вот думать о любви всей жизни Олегу как-то не сильно хотелось. А после последней неудавшейся интрижки он и вовсе думать забыл про все, что связано с чувствами, — настолько в башке дурной засело желание навеки остаться в одиночестве. — Я не знаю. Надо почитать? Мы, ставлю сотку, оба выглядим сейчас ужасно комично со стороны, — Саша передергивает острыми плечами, и Олег это видит наблюдая настолько цепким и пристальным взглядом, что самому аж становится тошно. — Да, — отзывается он, — это точно. Надо почитать.