Home, My Sweet Home

      Прошло уже два года после выпуска из ЮЕЙ, а казалось бы ещё только вчера они были детьми, неугомонными подростками, попадающие в очередные опасные передряги, искавшие веселые приключения на собственные озорные задницы, хотя они все ещё продолжают это делать, несмотря на то, что детство давным — давно кончилось.       Казалось, они ещё только вчера жили в общежитии, получали знатную трепку от Айзавы-сенсея за очередные проделки, учились вместе, вместе тренировались, ссорились и мирились, вместе сражались, рыдали и смеялись, вместе завтракали, обедали и ужинали, оставались ночевать друг у друга в комнатах, устраивали ночь — кино в общей гостиной вместе с неприличным количеством разнообразных сладостей, газировок и чипсов, подушечные войны, праздники… Счастливые деньки перед выпускной вечеринкой.       …Никто из учеников класса А-1 не забудет выпускной вечер ЮЕЙ…       Да-да, в тот день они выпросили у своего дражайшего классного руководителя устроить вечеринку в общежитии, все — таки, это их последних день в академии перед началом волнующей карьеры будущих героев, сколько усилий они потратили на его краткое и неохотное «да».       «Принесете тайком алгоколь, либо сломаете что-либо — пожалеете об этом, предупреждаю.» — грозно и предостерегающе напоследок бросил своим радостным ученикам Айзава, оставляя в их полном распоряжении жилой корпус.       Он до сих жалеет, что согласился на это, ведь они сделали и то, и то из выше перечисленного, точнее говоря, и напились, и разгромили бедное здание, побили окна, кажется, что-то успело сгореть, несколько дверей вылетели с петель… Веселая ночка выдалась, кхм-кхм.       В тот день Мидория пообещал себе, что пьёт в первый и последний раз, многие поддержали его мнение на этот счёт, все ещё с немым ужасом и стыдом вспоминая произошедший п*здец. Кстати, именно его заставили наглейшим образом стырить алкоголь из отцовского погреба с дорогостоящим вином. История умалчивает, как и почему он согласился.        Но осталось множество фото и видео на видеокамере, которую принёс Каминари. Слава Богу, каким-то чудом она уцелела, храня довольно-таки пикантные моменты.       Например, то, как на спор пьяный Изуку пытался разбить пустые бутылки своим «смашем», но разбил окно, как пылко целовался с Катсуки перед тем, как эти двое устроили драку, пока, за*банный происходящим всеобщим деградированием, Шото не разнял их, как Ашидо решила разукрасить личико спящего Шинсо перманентным маркером, и остальные тому подобные выходки, как Минету ударила Очако за то, что тот снова пытался заглянуть своим пошлым взором под вырез её декольте.       Больше всего жалко Ииду, который отчаянно пытался вразумить своих *банутых и бухих в стельку друзей, призывая к остаткам их благоразумности. Естественно, его никто не послушал, а вот зря, зря.       На этих забавных воспоминаниях и кончилась их беззаботная, юная жизнь в академии, ведь то, что случилось далее обрушилось грозным и разрушительным штормом на их веселую и светлую жизнь. В тот момент они поняли, что значат быть настоящим героем, что бесстрашно смотрит в глаза самому дьяволу во плоти.       Многие такие герои погибли, много невинных граждан умерло. Те, кого успели спасти, остались калеками, прощаясь со своей собственной карьерой и будущим. И все эти жертвы были напрасны, ведь главный виновник всех бедствий — Шигараки Томура сбежал вместе с оставшимися подопечными.       А Тойя Тодороки, «мертвый» сын героя номер один — Старателя, оказавшийся преступником, сидит в одиночной камере, в тюрьме, и расплачивается за совершенные грехи, продолжая обвинять своего отца в том, что тот превратил его в монстра, в отражение своей гниющей, мелочной и алчной, эгоистичной души.       После того, как общественность узнала о печальных семейных обстоятельствах самого сильнейшего героя Японии, его репутация трагично пошатнулась и не только его, теперь ко всем героем относились скептично после произошедшего кошмара. Люди потеряли остатки надежды, доверия и уверенности в собственной безопасности.       Старатель в прямом эфире подтвердил все то, что ранее говорил Даби, взломавший телевидение, готовый встретится с последствиями совершенных ошибок. Никто и никогда не видел этого непоколебимого и холодного героя настолько… сломленым и подавленным. Он признал свою вину, он раскаивается, ему искренне жаль за то, что променял собственную семью, самое дорогое, на амбиции, желание и безумные стремления. Жаль, да вот слишком поздно он это осознал. Теперь уже ничего не исправить.       Старатель добровольно ушёл в отставку через год после сражения с Шигараки, оборвав свою геройскую карьеру, но не теряя надежду исправить то, что разрушил.       Герой номер два — Ястреб, чьи крылья не сумели окончательно восстановиться полного сжигания до самых хрящей и костей, стал временно безпричудным и до сих пор проходит многочисленные курсы ребилитации и выздоровления вместе с Мируко, оставшейся без руки и частично без одной ноги.       Старатель скончался от инсульта, настигший бывшего героя внезапно и беспощадно.       Энджи Тодороки умер обычной смертью обычного человека. Последнее, что он успел сделать для своей семьи, это помочь своим детям переехать в новый особняк вместе с матерью и навестить Тойю в тюрьме, все ещё надеясь на прощение, на то, что в его старшем сыне ещё остались тлеющие огоньки человечности и доброты, надеясь стать прощённым. Все свое наследство, геройские агентства, он передал своему младшему сыну, начинающему профессиональному герою.       Страна лишилась одного из самых сильнейших героев, оставаясь практически без защиты, беспомощной.       С его похорон прошло пять долгих и тяжелых месяцев… А с его отставки ровно 5 чертовых лет.

***

Полуденное осеннее солнце понуро и тухло светило в тени кучевых, темных облаков, его лучи больше не согревали почву. Кажется, скоро начнется очередной проливной дождь, заливая холодными каплями тихий загородный и обширный участок, пронзая шальным ветром кроны голых и иссушенных, тонких деревьев, срывая последние остатки красочных листочков с хрупких веток. В этом году осень выдалась очень холодной и дождливой, погода с каждым прошедшим днем все ухудшалась и ухудшалась вместе с настроением людей, нагоняя тоску, горечь и серую, пессимистичную депрессию.  — Шото, ты пришел. — Фуюми, тепло встречая пришедшего младшего брата на пороге их нового дома, уютного особняка, построенный в традиционном и родном японском стиле, крепко обнимает его, утыкаясь носом в его плечо с облегченным и счастливым вздохом.       Они не виделись с самых отцовских похорон после той глупой ссоры между Шото и Нацуо…       Наследник Старателя вырос и не только в росте. Если в шестнадцать лет его рост составлял 176 сантиметров, то в свои 22 в данный момент он вырос до 188. Шото — потрясающий герой, юный и сильный, не только физически, занимающий в рейтинге третье место, достойный и уверенный человек, бескорыстно помогающий окружающим людям. Но в его холодных и пронзительных гетерохромных глазах все всë ещë видят отражение его погибшего отца. Отвратительные слухи, сплетни яростными и гнетущими падальщиками кружат над остатками от знатной семьи Тодороки, репортеры и пресса до сих пор не оставляют их в покое. — Привет, сестренка, — дав тихий ответ, произнесенный с мягкой и еле заметной улыбкой, Шото обнимает свою старшую сестру в ответ, позволяя сожалению и вине, раскаянию горько чувствоваться в каждом слове. — Прости меня… Как мама?..       Рей Тодороки выписалась из психиатрической больницы не по причине своего ментального выздоровления, а по просьбе самой Фуюми, желающий самостоятельно заботиться о больной матери дома, потому что с каждым днем овдовевшая женщина всë глубже и глубже тонет в своем тревожном и скорбном молчании, закрываясь от врачей, психиатров, даже от собственных детей, ей все хуже и хуже с каждым днем после той давней трансляции с Даби. После той трансляции с Тойей. — Все в порядке. Мама в последнее время стала немного разговорчивей. Сегодня она попросила меня заварить ей ее любимый чай. Она будет очень рада тебя встретить, Шото… — ответила Фуюми, наконец-таки пропуская брата дальше порога, позволяя снять обувь и внимательно осмотреться. Они медленно проходят через обширную гостиную и по узким коридорчикам в обеденный зал.       Уютно. Тепло. Тихо. Так спокойно. Но болезненная горечь продолжает терзать эту застывшую в немой и отчаянной тревоге атмосферу. — Ты пришел один? Ты бы мог пригласить Изуку с Катсуки, ты же знаешь, они здесь желанные гости. Они тоже часть нашей семьи. — В другой раз, — лишь коротко отвечает Шото, почти что шепотом, тут же замолкая, увидев свою мать, в задумчивом безмолвии попивающую горячую кружку травяного и мятного успокаивающего чая.       Она молчит, не смотрит, не замечает даже мимолетное прикосновение холодных и дрожащих губ к собственной скуле, пропускает мимо ушей это тихое и робкое «привет, мам», а ее сын лишь отчаянно старается сохранять душевное спокойствие, кажется, в который раз подавляя в себе жалобное желание разрыдаться, утыкаясь носом в колени матери, прямо как в детстве.       Уже который год подряд Рей не улыбается, сейчас, она выглядит как разбитая и бездушная кукла с безжизненно-пустым взглядом мертвых блëклых глаз. Она такая бледная. Ее и так поломанная на кусочки психика не выдержала удара воспоминаний о сгоревшем до тла первенце и осознания того, в какое жестокое чудовище он превратился.       Даже на похоронах своего умершего мужа она не проронила ни слезы, точно так же, как и Шото. Кажется, она больше не осознавала настоящую реальность, существуя лишь обрывками утихающего детского смеха, разорванного, давно позабытого счастья и гниющими, старыми и кровоточащими шрамами истерзанного сердца.       Шото невесомо касается, осторожно, опасаясь задеть эту хрупкую оболочку, лбом до лба любимой матери, выдавив из себя рваный и тяжелый, оседающий легким морозом, вздох, сглатывая подступивший предательский комок в горле, из последних сил держа себя в руках, и так же медленно отстраняясь, повернувшись к еле сдерживающей всхлипы сестре. — Фуюми, ты помнишь где тот старый альбом с нашими фотографиями? Мне он нужен…       Тодороки младший совсем недолго пробыл в этом особняке, это место он точно не способен был назвать своим домом. Он покинул его, забрав с собой тот детский и потрепанный временем, слабо обгоревший альбом, единственное, что вызвало у него слабую тень улыбки. И этот тихий шепот матери на прощание: «Приходи по-чаще, Шото…».

***

      Тойя Тодороки не знал о смерти своего отца, а Шото лишь сейчас решился встретиться со своим старшим братом. С тем человеком, что когда-то был его старшим братом.       Лишь отец навещал своего старшего сына. Он позаботился о том, чтобы Тойя ни в чем не нуждался, отгородив его в этой одиночной камере от внешнего мира, разрывая любые контакты общественностью. Так чтобы сын не знал, что происходит за холодными стенами своей клетки. И одному Шото было известно, где же держат взаперти Тойю. Он дал умершему отцу лишь одно единственное обещание — не подпускать к Тойе никого, даже Фуюми с Нацуо. Особенно Рей.       Именно по этой причине, тогда на похоронах отца Шото с Нацуо поссорились. Старший настойчиво требовал позволить ему встретиться со своим любимым братом, но остался лишь с непоколебимым и грубым отказом. Такой же ответ он получал ранее от самого Энджи Тодороки. Это не имело больше никакого смысла.       Тойя умер больше десяти лет назад, сгоревший в собственном пламени, а тот, кто в данный момент расплачивается за совершенные грехи в тюрьме строгого режима — преступник, жестокий, безжалостный убийца, плюющий с высокой колокольни на жизни окружающих людей, бездушный зверь, лишь похожий на того, кого они давным-давно потеряли в языках пламени вместе со своей счастливой жизнью. — Ох, неужели это мой милый младший братец? Давно не виделись.       Приглушенный и хриплый голос. Этот чертов голос, такой знакомый, такой родной и в то же время чужой. Лишь нотки насмешливого и такого ироничного лукавства проскальзывали в бездонной глубине горящей адским пламенем нечеловеческой ненависти. Пронзительный и отторгающий, лишенный здравого рассудка, взгляд этих бирюзовых глаз, кажется, сжигал последние остатки спокойствия. Но Шото смотрел без капли страха в глаза этому демону в человеческой, сожжённой плоти, встречаясь с отголосками своего прошлого, с тем, о чем он мечтает забыть уже сколько лет подряд.       «Шото, твой брат *бнутый на голову мудак, его не в тюрьме держать надо, а в чертовой психушке.» — мимолетно пронеслись в мыслях очень таки вежливые слова Бакуго, но Шото не мог с ним не согласиться. Тойя Тодороки и вправду не в себе.       Даби изменился, жаль только, что лишь внешне. Большая часть наколотого пирсинга была снята. Путем хирургических и пластических операций, на которых настоял и оплатил Старатель, от всех тех уродливых и пугающих шрамов остались лишь бледные рубцы и бугристые, грубоватые шрамы. Кожный покров удалось исцелить лишь частично, полному восстановлению не суждено было сбыться, спасали лишь пересадки кожной ткани.        Виновник всех бедствий, словно на своем троне, сидел на железном стуле. Его руки надежно и крепко были заточены в крупные наручники, способные глушить любые попытки воспользоваться огненной причудой. Он был в маленькой светлой комнате без окон, лишь с одной единственной тяжелой дверью, с огнестойкими толстыми стенами и скрытыми камерами видеонаблюдения, где любые попытки побега неминуемо окончатся лишь провалом. — Герой Шото, у вас десять минут, — коротко известил охранник, с отвратительным скрежетом запирая за спиной профессионального героя массивную дверь.       Целых десять минут. А он и секунды не выдерживает, находясь тут, словно бы в застывшем на месте времени, где каждое мгновение мучительно и томительно долго терзает разум.       А он и не собирается терять драгоценное время на бессмысленнее, пафосные и сопливо-трагичные разговоры, это больше не имеет никакого значения, в этом обжигающем взоре нет ни капли, даже намека, на сожаление, раскаяние или чувство вины. «Актер погорелого театра» лишь снова напустит комичный и издевательский фарс. Никакие слова не разбудят чужую совесть, не разжалобят, не затронут его тлеющие сердце, если, конечно, оно уже у него осталось, на что просто глупо и наивно надеяться.       Поэтому Шото применил тактику собственного отца, лишь с невозмутимо-холодным спокойствием и равнодушием окидывая с ног до головы своего старшего брата таким же пылающее-пронзительным взглядом в мрачном и напряженном молчании, пока Тойя продолжал развлекаться, пытаться вывести младшего из себя, словно маленький ребенок, неся какой-то омерзительный бред приторно-сладким и тягучим голоском.       Обиженный на весь мир ребенок, хах, звучит так знакомо, не правда ли? И так же глупо. Эта идиотская ложь. — Хей, братишка, ну чего ты, как не родной? А где банальное «привет» или «как поживаешь»? Хоть бы сказал, как сильно скучаешь по своему дорогому старшему братику. Как мамочка с папочкой поживают? А Фуюми и Нацуо? Живы, здоровы, счастливы? Ох, Шото, не молчи же!       Но Шото уже не слушает его, нет. Он лишь смотрит остекленевшим и истерзанным в немой скорби взглядом. Глубине его гетерохромных глаз застыда тупая, отчаянная боль вместе с предательской горечью. Он уставился невидящим взглядом прямо на того человека, что когда-то был его любимым старшим братом, а в голове отдалённо раздавались детские и веселые голоса, жалкие остатки светлых и счастливых воспоминаний, когда проклятая, эта проклятая идеальная причуда Шото ещё не проявилась, когда отец ещё не до конца превратился в амбициозного эгоиста, желающего лишь воплотить любыми способами свои безумные желания, когда мама рассказывала им сказки перед сном, улыбаясь легко и так искренне, когда Тойя…       Когда Тойя ещё не лишился собственного сердца, когда ещё умел чувствовать хоть что-то, помимо ненависти, беспрерывно горящей адским огнём.

***

— Шото? Хей, не беги, а то упадё-! Шото, ты в порядке?! Боже, вот почему ты меня не слушаешь! Да-да, громче пореви, чтобы наверняка все услышали. — Шото, я же говорил тебе, не бегай. Ну-ну, не плачь, ничего страшного не случилось, лишь царапина, это не так уж и больно. Сейчас обработаем, налепим пластырь и пойдём смотреть кино с Всесильным, а папе не скажем, хорошо? Вот так, братец.       Маленький мальчишка тихонько хныкал, жалобно шмыгая носом, с толикой испуга наблюдая за тем, как чужие руки заботливо, аккуратно и осторожно излечивают с помощью самой обычной аптечки, а после бережно треплят по расстрепанным красно-белым, прямым прядям. Эта слабая, но такая тёплая улыбка, успокаивала. — Ну, что, карапуз, успокоился? Что? Мороженное тебе подавай? А вот нет, сам иди и проси у мамы, наглый мальчишка, хах.

***

      Мимолетное, радостное воспоминание из далёкого и раннего детства… Такое маленькое, невинное и такое чистое, светлое. Ты помнишь эти глаза, Шото Тодороки? Эти голубые глаза, в их огне плескались задорные искорки, ты наивно и искренне, так по-детски доверял этим глазам. А сейчас в этих же самых глазах ты больше ничего не найдешь, кроме ожогов и страданий. — Тойя… Наш отец умер пять месяцев назад…       В ответ молчание, в этих голубых глазах промелькнуло ошарашенное изумление, раздражённое неверие, отчаянное отрицание, и шокированная растерянность, кажется, где-то глубже этих глаз что-то надломилось. Голос Шото тихий, пугающе-равнодушный и сдержанный, продолжает беспощадно говорить, под тонкой пеленой обманчивого спокойствия скрывалась горящая злость, разъедающая горечь и ядовитый упрёк, безнадежное разочарование. — Он умер от инсульта в нашем доме, во сне. Ты довёл его. Из-за тебя… А мама умерла ещё раньше, она умерла морально, её сердце разбилось после твоей трансляции. Из-за тебя… Я, надеюсь, ты доволен, Тойя. Ведь этого ты желал все эти годы, верно? Черт подери, надеюсь, сейчас ты доволен!       Тяжёлый стук и пронзительным скрежет рвут эту могильную тишину, Тодороки же, как ни в чем не бывало, безучастно отворачивается, он не видит, как искривилось шрамированное лицо в болезненной и мучительной гримасе, как растянувшаяся улыбка смертника стала лишь шире, кажется, как будто он задыхался в своей безрассудной агонии, а температура в комнатёнке уже давно поднялась выше нормы.       Напоследок, уже уверенно перешагивая порог тюремной камеры, Шото жестоко и с холодной иронией отрезает, уже не в силах обернуться и взглянуть на своего старшего брата хотя бы ещё разок на прощание: — Если хочешь, я могу отправить к тебе психиатра, ты в нем явно очень нуждаешься.       Идя медленным и ровным шагом, отдающимся мягким эхом в длинном коридоре, Шото с затравленно-замершим сердцем услышал громкий, сумасшедший задушенный хохот, едва граничащий с рваными воплями, медленно и резко переходящий в еле слышные, хриплые и судорожные всхлипы разбитого вдребезги разума.       Тойя Тодороки много лет назад трагически погиб, бесконтрольно самовоспламенившийся лишь ради того, чтобы сбежать из этого адского дома, давно позабывший любовь, заботу, тёплый уют и счастье. Тойя всем своим маленький сердцем любил и восхищался отцом, но эта любовь сгорела до тла и её тлеющий пепел превратился в жгучую и слепую ненависть отвергнутого и разбитого мальчика.       Даби ненавидел Старателя всем своим гнилым существом, эта ненависть стала смыслом его жалкого и ошибочного существования, он не простит и не будет прощённым никогда, он собственными ногами растоптал свет, идеалы и морали, надежду и веру, позволяя своей мстительной ненависти жадно сожрать все остальные чувства, страдания отца — стала его заветной мечтой.       Энджи Тодороки мертв и его бездыханное тело лежит в своей могиле вместе с той мечтой, не смысла мстить, больше некого любить, больше некого ненавидеть, больше некого пытаться простить, ничего больше не имеет смысла.        Даби больше не видит смысла своего грешного существования. Больные мысли, больной рассудок и больная, мертвая душа.

***

— Изуку, пшёл нафиг, блять, с МОЕЙ кухни вместе со своими дранными блинчиками, ты мешаешь МОЕМУ кулинарному мастерству! — Каччан, тебе жалко мне одну конфорку, а? Мои «дранные блинчики» намного вкуснее твоей острой стряпни, от которой целый день изжога! — Вкуснее, блять, да?! Вкуснее?! Да-да, сахарный диабет и кариес очень вкусный, ага, спасибо! Ты такой умный у нас, Изуку! Серьёзно, ты добавил десять гребанных ложек сахара в смесь! Десять столовых ложек! Ты ебнулся, а?!       Маленькая, уютненькая кухонька наполнилась аппетитным и легким ароматом ванили, заваренного мятного и травяного чая, мягких сливок вместе с пряным оттенком шоколада и карамели, эта волнующая сладость гармонировала и странно сочеталась с обжигающим и терпким привкусом острых и душистых приправ. Тут глущающе трещала посуда и шипела горячая сковородка, бурлил кипящий электрический чайник и все это на фоне громких пререканий и безобидных ссор, даже несмотря на этот трёхэтажный мат, атмосфера теплоты и влюблённой, юной заботы и озорной задорности нисколечко не исчезала.       Сегодня был один из удачных и редких дней, когда они все втроём смогут наконец-таки поужинать вместе и отдохнуть после тяжелых месяцев беспрерывной и опасной, наполненной риском работы.        У молодых героев, занимающих три первых места в рейтинге героев Японии, конечно же, свободного времени лишь жалкие часы. С учётом того, что у каждого за спиной множества агенств, смен, невыполненных миссий и непойманных преступников, это чертовски выматывало, домой они возвращались поздней ночью лишь для нескольких часов тревожного сна, в тающей сонной и усталой неге наслаждаясь крепкими объятиями и невесомыми поцелуями. Мидория вставал первым, перед самым рассветом, с утреннем щебетанием ранних птиц начиная долгий трудовой день.       Даже Бакуго скучал, пусть даже показывал это в своей фирменной и особенной манере: его «идите нахрен» для них это «я люблю вас горячо и страстно».       Даже сейчас Катсуки то и дело касался Изуку, который, кстати, уперто продолжал борьбу за свою выпечку. Бакуго то «нечаянно» отдавит кудрявой булочке ногу, то даст смычный подзатыльник исключительно в воспитательных целях, то с оттяжкой щипает негодующе-надутые веснушчатые щёчки, а под конец вообще очень «вежливо» заткнул пылким поцелуем, до покраснения кусая припухлые губы и с недовольным нетерпением обернулся на часы, тихо ворча под нос, почему это этот "двуликий ублюдок" так долго задерживается.       Шото вернулся домой ближе к приближению сумерек, когда налитое кровавым закатом солнце медленно скрывалось за тонкой о линией далёкого горизонта, окрашивая вечереющее небо темными и расплывчатыми красками. Тусклые звёзды уже мирно мерцали в слабо-темнеющей синеве, а Тодороки весь этот проклятый день ожидал лишь одного — вновь оказаться в их маленьком, счастливом и светлом мирке, созданный лишь для них троих и только им принадлежащий, особенный и такой нужный. Поразительно-прекрасный. Трепетно-волнующий. Сладостно-обжигающий.       Они жили в тихом, спальном и спокойном районе, подальше от шума живописного центра города, прикупив практически задаром довольно-таки миниатюрную квартирку. В этом квартале немноголюдно, никаких пытливых репортеров и надоедливой и приставучей папарацци, лишних любопытных глаз и ушей. — Я дома, — тихий и чуть хрипловатый уставший голос неожиданно, но так желанно прервал очередную перепалку этих неугомонных мальчишек. Изуку отчаянно боролся за право попробовать действительно вкусную, черт подери, спряпню Бакуго. И когда вошел Шото они оба застыли, вцепившись в друг друга и с широко раскрытыми ртами и сверкающими глазами.       Гетерохромный взгляд будоражащих глаз застыл в беспомощном бессилии, разбитый, растерянный и затравленный, словно у маленького потерявшегося ребёнка, в их глубине горечь граничащая со стойкой надеждой. Он наконец-таки вернулся домой, теперь все хорошо, все действительно хорошо. Слабая, но искреняя улыбка на тонком изгибе губ одарила своей согревающей мягкостью двух парней на такой родной кухне. Он вернулся в свой настоящий дом. — Шо-чан! — радостно срывается с искусанных губок Изуку, когда тот рваным и поспешными шагом в буквальном смысле налетает на пришедшего Тодороки, с такой силой обняв его, что, кажется, старший вот-вот задохнётся. Юный Символ Мира же тихонько и приглушенно всхлипывает в беспрерывном и неразборчивом шепоте, жалобно уткнувшись в чужое плечо. — Да-да, Изу, все в порядке. Тише-тише, — так же тихо произносит Шото, с немым отчаянием зарываясь в эти мягкие кудряшки. Боже, этот родной аромат мяты и яблока, эта веснушчатая, светлая и бархатная кожа, сплошь усыпанная грубыми шрамами и следами от пережитых многочисленных травм и операций. Шото обнимает так же крепко и бережно прижав к себе так тесно, вздыхая с тяжестью, прерывисто, кажется, будто вот-вот загорится от напряжения, от упорного и упрямого сдерживания давно уже знакомых слез.       Шото медленно поднимает влажный взгляд на Катсуки, встречаясь с его красно-рубиновыми глазами. Ох, в них плескается теплота и ласковая нежность, в уголках так же предательски сверкали капельки солёных слез, а улыбка на губах светлая и грустная. И Бакуго он улыбается в ответ с такой пылающей любовью. Никто и никогда не увидит такого Катсуки, кроме Мидории и самого Тодороки, нет, это все принадлежит лишь этим двоим, по его очень добросердечному мнению, идиотам. — Привет, двуликий ублюдок, — только Кастуки Бакуго способен в откровенное оскорбление вложить столько заботы, любви, нежности и страсти и произнести это так непринуждённо, но так горячо, снося окончательно при этом крышу обаятельной и фирменной, широкой и задорной ухмылочкой. — Чего так долго, а? Совсем обнаглел? Ты время видел, принц ты наш светлоликий?       Бакуго медленно подходит лишь ради того, чтобы присоединиться к этим прелестным объятиям, так долго они ожидали этих истинно-блаженного мгновений. Наш ВзрывоКиллер утыкается носом куда-то в чужую изуродованную ожогом скулу. До неё он хоть и с трудом, но достаёт, зарывается пальцами ровные пряди, безжалостно порча идеальный пробор разномастных локонов, кусает мимолетно, по-бакуговски, прямо в щеку, но Боже, это самый заботливый и томный, романтичный и чувственный жест во всем гребанном мире.       Шото уже хотел что-то ответить, но был самым наглейшим образом заткнут пылким поцелуем. Мидория дернул помятый воротник на себя, сминая губы несдержанно, жадно, чутко и неуверенно, но и герой номер три не отступал, так же с нетерпением кусал эти сладостные губы, глубоко, влажно, трепетно, властно обхватывая веснушчатую мордашку длинными тонкими ладонями. Это продолжалось бы целую вечность, если бы со стороны Каччана не послышалось ревнивое и одинокое фырканье брошенного, но так же яро желающего и требующегося к своей достойной и важной персоне внимания. — И ты иди сюда, мой милый Катсуки, — с безобидной и мягкой насмешкой дразняще мурчит младший Тодороки. Наконец-таки удосужившись оторваться от Изуку, что, конечно, очаровательную булочку расстроило, желающего больше прикосновений. Но старший притянул к себе ещё ближе недовольного и возмущённого Бакуго, покрывая горячими поцелуями хмурое лицо, кажется, совсем не боясь получить за своё непростительное поведение, нагло пользуясь добрым и миролюбивым расположением духа героя номер два.       Тихие, смущенные и забавные ругательства, солнечный и детский, озорной смех, широкие и красочные улыбки, что светились радостно и волнительно, так тепло, и три влюблённых и ошалевших сердца, бьющиеся в унисон, принадлежащие лишь друг другу, вместе и так близко, что можно ещё желать для истинного счастья?

~…Я Люблю Вас… Спасибо Вам…~

…Все то, что дарит счастье и покой.