Сквозь время

Над Соловками плыл густой утренний туман. Лагерные постройки будто тонули в молоке. Противная сырость забиралась в воротник, в рукава форменного кителя, лезла за голенища сапог. Кошкин то и дело зябко передергивал плечами и украдкой косился на товарища Леденёву. Та словно и не шла, а лебедью плыла по молочной воде. Убранные под фуражку белые волосы делали смуглое лицо каким-то совершенно потусторонним. Кругом кипела обычная лагерная жизнь. Куда-то тащили здоровенное бревно, где-то чем-то громыхали. Суетился комендант. Маленькие глазки за стеклышками пенсне то и дело перебегали с одного члена инспекции на другого. Но возвращались каждый раз к Ассе Иосифовне. Товарищ подполковник государственной безопасности будто и не слушала, что ей говорят. Одна шла вперед, скрестив руки за спиной и откинув голову. Очень странно шла. Кошкин отвел взгляд. −Я, пожалуй, прогуляюсь в одиночестве. – неожиданно проговорила товарищ Леденёва. Голос у нее был негромкий, но удивительно сильный. Комендант так и подпрыгнул, но напоролся на предупреждающий взгляд сразу двоих чекистов и тут же сник. −Воля ваша, Асса Иосифовна. Товарищ подполковник кивнула и тут же скрылась в тумане, будто ее и не было.

***

Мокрая земля так и норовила сотворить какую-нибудь пакость. Будто живая, хватала за сапоги, подставляла подножки невесть откуда взявшимися корнями, подсовывала коварные лужи. Леденёва покачала беловолосой головой и остановилась у полуразрушенной церковки, ныне, видно, ставшей чем-то вроде склада для инструментов. −Не старайся. – тихо проговорила Асса. – Ничего не получится. Зашелестели ветви чахлой сосенки. Из белого тумана показались черные одежды. Сверкнули яростные светлые глаза. −Убийца… − зашелестела сосенка. −Убийца… − подхватила ее товарка. Леденёва невозмутимо глянула в лицо седого старца в монашеских одеждах. −Не старайся, Филька. У тебя надо мной нет власти. Ты мертв. А я жива. Лик старца исказился в страшной, будто посмертной, гримасе. Он отвернулся и беззвучно скрылся в тумане. Асса покачала головой. −Ступай прочь, Колычев. – прошептала она. – Ступай. Кровь текла по рукам. Горячая густая кровь. Брат опустил меч. Сестра, улыбаясь, покачивала в ладонях отрубленную голову лишенного сана митрополита. −Видит Бог, государь не хотел этого. – произнесла сестра, глядя в застывшие глаза Филиппа. – Ты сам не оставил ему выбора, Колычев.

***

Секирная гора густо поросла лесом. Асса стояла, опираясь плечом о сухой ствол сосны, глубоко вдыхала острый смолистый запах и слушала. В старой церкви плакали. Еще бы им не плакать. С Секирки никто живым не возвращается. Впрочем, какое ей дело. Выстрел грохнул, словно молотком по жести ударили. Наверно, кому-то из конвойных надоело слушать причитания. Тонкий изогнутый корень сосны дрогнул, приподнялся и потянулся к ноге в блестящем хромовом сапоге. Асса не глядя пнула колычевского прихвостня. Корень отпрянул и замер, похожий на узловатую руку покойника, вылезшую из могилы. Соловки – вотчина убиенного митрополита. Какой только прок в этой вотчине, если ничего толкового он сделать все равно не может. Напугать только какого-нибудь слабонервного бойца. И то сомнительно. Слабонервных в Соловецком лагере особого назначения не бывает. −Убийца… − шепчут упрямые сосны. Тени от них бродят по невозмутимому лицу, наводят на него трупные пятна, кровавыми разводами ложатся на тонкие руки. Асса улыбается и негромко напевает: −Гойда-гойда… Говори-говори…

***

Тонконогий красавец-вороной не хочет стоять, пляшет под тонкой фигуркой в черном кафтане. Подпрыгивают у стремени оскаленный собачий череп и небольшая метелка. Всадник смеется звонким серебряным смехом. Так смеются только дети да молоденькие девицы. Полуденное солнце играет в коротких тугих смоляных кудрях. Сильная загрубевшая рука старшего брата ловит норовистого вороного за повод. Брат тоже смеется. −Ай, хороша. – блестят в улыбке жемчужные зубы. – Хороша, бесовка. Всадник смеется звонче, запрокидывает изящную головку. Тонкие руки с тяжелыми перстнями натягивают повод. Вороной храпит, но не двигается с места, удерживаемый братом и сестрой. −Ну, полно зубоскалить. – ворчит с крыльца батюшка. – Поезжайте с Богом. Брат и сестра склоняют одинаково черноволосые кудрявые головы. −Верно, Феденька, ехать пора. – произносит всадник… Всадница. Федор Басманов улыбается только и вдруг свистит так оглушительно, что с криком снимаются с ближней березы галки. Ему отвечает громким ржанием Ветер. Подскакивает, словно из ниоткуда появляется. Фыркает, тянется любопытной мордой в карман. Федя легко стегает лакомку по храпу. −Ишь ты, баловник. Ну-ну, полно, нет ничего по твою душу, негодник. Ветер косит темным глазом, ворчит что-то недовольно, но смиряется. −В путь, Аксиньюшка. – смеется брат. −Гойда! – кричит сестра и отвешивает своему вороному Орлику шпоры.

***

−Яхонтовая моя… − шепчет государь, перебирая тяжелые черные кудри, обрезанные коротко, по-мужски. Никому, окромя брата да самого Иоанна Васильевича, в Слободе знать не должно, что меньшой Басманов не Александр вовсе, а Аксинья. −Государь мой… Покорно клонится гордая голова. Колени уж давно задубели на каменном полу стоять. Но чувствует Аксюша не их, а тонкие горячие пальцы в волосах. Гладят, перебирают, словно кошку нежат. Робкие огоньки свечей дробятся в небрежно брошенных у изголовья постели драгоценных перстнях. Государь завсегда перстни снимает, чтобы пряди смоляные не зацепить, больно не сделать. Силен опричник Александр Басманов, да только остался он за дверьми царской опочивальни. Одна лишь Аксиньюшка перед ним. Перебирает царь кудри тугие, да о своем размышляет. Разве похожи брат с сестрой Басмановы на покойницу Анастасию? Нет, нисколько. Настенька голубкой белой была. Воронята черные – Басманова дети. Бесы в глазах у них пляшут. Что в сапфирах Феденькиных, что в гагатах Аксюшиных. А все же нет в целом свете существ роднее и ближе. −Асенька… − шепчет царь, голову непокорную к себе пригибая. – Асенька… Вздрагивает едва заметно Аксинья. Асенька… Одно имя у них с царицей покойной на двоих. Одно имя… Колючий поцелуй обжигает лоб. Руки сухие огненные тонкие ладони сжимают. Мужские у Аксиньи руки, как есть мужские. Царю, однако ж, все едино. Ночь их душным покрывалом кутает. Закрывает Аксинья глаза и знает – за дверьми на карауле стоит Федя. Значит, не о чем переживать.

***

Изгнанный митрополит смотрит яро, страшно. Не могут так смотреть люди. −Нехристи. – хрипло выговаривает он. – Нелюди. Как есть нелюди. Смеется Аксинья в лицо предателю. −Всего лишь верные государевы слуги. Колычев выпрямляется во весь рост. −Думаешь, чертовка, неведомо мне, кто ты есть такая? В какой грех царя ввела? Хмурит соболиные брови Федор. А Аксинья знай себе смеется. −Знаешь, так и что с того? Вот только ничего не знаешь ты, Федор Колычев. И судить меня не тебе, а господу богу нашему. С коим встречаться я покуда не спешу. −И не встретишься. – произносит вдруг Колычев. – Никогда ты с ним не встретишься, чертово семя. Жить будешь долго. Род твой оскудеет, захиреет, а ты будешь жить. Дети твои состарятся и умрут, а ты будешь молода. И не умрешь ты, покуда не искупишь злодеяния свои. И не освободишься от службы русскому царю. Быть по сему! Где-то за узким окошком кельи гремит гром. Брат и сестра Басмановы даже не вздрагивают. Лишь из глаз Аксиньи уходят смешливые искорки, да Федор тянет из ножен меч.

***

−Быть того не может… Федор ткани белые в руках мнет, на пальцы накручивает да и рвет, сам того не замечая. Аксинья отрешенно на живот свой смотрит. Не стесняется она наготы перед братом. Рана глубокая от сабли татарской, смертельная, в бою полученная, тает, словно вешний снег. Вот светлеют края, останавливается кровь, а потом тянется разрезанная кожа друг к другу, ровно кто невидимой иглой орудует. −Не солгал Филипп. – шепчет Аксинья. – Действительно помереть не могу. Вот же диво… И смеется тихо, радостно, будто подарок давно желанный получила. Федя лишь губы кусает алые. Чернее ночи становятся очи синие. Бережно руку он к сестре тянет, прочный шнурок на лебединой шейке хватает да на себя тянет. Выскальзывает из-под расписного ворота небольшой серебряный крест – матушки покойной благословение. По серебру светлому пятно черное расползается, аккурат по лику Спасителя. −Не видит больше тебя Господь Бог. – шепчет брат в ужасе. Сестра плечами белыми поводит и шнурок с шеи напрочь снимает. −Он давно уж отвернулся от нас, братец. Чего об том печалиться. Поцелуй меня лучше, Феденька. Лапа холодная Федорово сердце сжимает, когда целует он сестру в уста сахарные не так, как брату целовать должно.

***

−Отца предал. И меня предашь? −Брат! Аксинья вперед рвется, туда, где корчится на дыбе Федор. Жизнь ее, сердце ее… Рыжий пес Малюта вцепился ей в плечи, не пускает. А государь даже не глядит. −Федя! Крик птицей бьется под низким потолком пыточной. Открывает Федор мутные глаза, шепчет разорванными губами: −Ксюша… Малюта отлетает в угол и очумело трясет головой. В два прыжка оказывается Аксинья около дыбы, тянет что есть мочи. Натужно скрипит дерево и ломается под тонкими женскими пальцами. Со стоном падает на руки сестре почти бесчувственный брат. −Государь мой… − шепчет Аксинья, брата собой закрывая. – Не губи… Ведь одна душа мы с Федей. Не губи… Царь на нее и не смотрит. Глядит не мигая он на обломки дыбы. Качает еле заметно головой. −Крепко любишь ты его, Аксинья. А меж тем брат твой – предатель и отцеубийца. Аксинья опускает голову, но брата лишь крепче к груди прижимает. −Будь по-твоему, Аксинья. – решает неожиданно государь. – Будь по-твоему… − и добавляет. – Ежели прав был Филипп, наказанием это и для тебя будет пуще смерти самой лютой. Семнадцать лет спустя кладет Аксинья на свежую могилку венок из васильков. Цветом точь-в-точь глаза брата. −Прощай, сердце мое. – шепчет сестра, ладонями холодную землю гладя, будто плечи Федины. −Матушка. – робко зовет притихшая Елена. – Пойдемте домой. Дождь вот-вот пойдет. −Иду, родная. – отзывается Аксинья, выпрямляясь. Летник бирюзовый, так любимый когда-то братом, отряхивает и дочерью мимоходом любуется. Красавицей Елена уродилась, слов нет. Лицом, кудрями черными – вылитая мать. Глаза только не Аксиньины, и не мужа Аксиньи законного. Смотрит на мир Елена синими очами Федора Басманова.

***

Длинная сосновая иголка больно уколола щеку. Асса встряхнулась, как мокрая собака, и ловко спустилась с Секирной горы. Лес тяжко застонал ей вслед. Прошелестел напоследок: −Проклятая…