Сквозь время

Аксинья проводит тонкими пальцами по разметавшимся по подушке волосам. Совершенно седым волосам своей дочери. Красивое лицо Леночки избороздили глубокие складки. Лоб похолодел. Синие, Федины, очи потухли. Нет больше Леночки. Аксинья опускается на колени около постели, прижимает к губам холодную сухую руку. −Прощай, моя маленькая. Прощай. Не солгал чертов монах. Старшую дочку Аксинья уже пережила. Горло пережимает когтистая лапа. Аксинье видятся ее внуки, правнуки. Не Басмановы уже… Хиреет род, как и предсказывал Колычев. Тонкие пальцы вцепляются в тугие черные кудри, ничуть не поседевшие за минувшие лета. По гладким белым щекам бегут горячие слезы. У ложа состарившейся дочери рыдает вечно молодая мать.

***

Над Кремлем стоит вой. Словно вся земля оплакивает безвинно убиенных царя Федора Борисовича и царицу Марью Григорьевну. Царевна Аксинья плечом к стене каменной прижимается, платок шитый в руках до боли стискивает. Нет их больше… Убиты зверем в облике человечьем. Не может чудовище сие сыном царя Иоанна быть. Или может? Чья-то цепкая рука хватает царевну за локоть. Тянет в темноту, рот зажимает. Горячий шепот обжигает ухо: −Тише, царевна, тише. Не бойся меня. Аксинье Годуновой решительно все равно. Все те же руки набрасывают на нее темный плащ, ведут коридорами мимо такой вакханалии, что и смотреть жутко. Будто черти из преисподней выскочили и пир свой дьявольский закатили. Человек же, что ее забрал, знай идет себе. Хватка на руке царевны крепкая. А пальцы тонкие, будто бы женские. Как в бреду выбирается царевна Аксинья на темный двор. Спутник ее озирается, сверкают во тьме ночной из-под капюшона огоньки глаз. На негромкий свист рысью подскакивает конь. −Полезай в седло, царевна. Аксинья о плечо своего провожатого опирается, в простое седло садится. Спутник легко взбирается впереди нее и звонко цокает. Конь послушно пускается легкой рысью. Царевна охает от неожиданности, покрепче обхватывает худощавую фигуру и пораженно замирает, касаясь ладонями женской груди. От тряски с головы всадника слетает капюшон. −Как тебя зовут? – почти кричит царевна в скрытое густыми кудрями ухо. Женщина чуть оборачивается. −Мы с тобой тезки.

***

Царевну Аксинью Борисовну колотит так, что зуб на зуб не попадает. Аксинья Басманова протягивает девице кружку, полную горячего отвара, и исподволь разглядывает. Жадно ищет в бледном лике ненавистные черты Малюты. Нет, решительно ничего от рыжего пса нет в царевне. Кровь Годуновых сильнее оказалась. Черные глаза встречают растерянный лазурный взгляд. −Что смотришь так неласково, тезка? – тихо спрашивает Аксинья Борисовна. Басманова губы поджимает да с лавки встает. Окна бы завесить поплотнее. Мало ли кто в окошко заглянет да царевну в избе простой увидит. Хоть не Москва, а все же боязно. −Были у меня свои недомолвки с дедом твоим, Григорьем Лукьянычем. Царевна алый ротик в удивлении приоткрывает. −Дедушка Григорий… − и вздыхает тяжко. – А впрочем у многих с ним счеты были. Аксинья Басманова заставляет себя улыбнуться. −Не отчаивайся, царевна. Я тебя из этого кубла змеиного вытащила и дальше не оставлю. Аксинья Годунова улыбается уже живее, руку к своей спасительнице тянет. Басманова коротко сжимает прохладные худые пальчики.

***

−Ну что за наказание божеское?.. Расшибетесь, Петр Алексеевич. Нахальный черноволосый мальчишка только рожу своей наставнице корчит и скалится, как мартышка заграничная. −Не расшибусь. А ты, Ксюшка, помалкивай. Знай свое место. Ты – женщина, а я царь. Тонкие губы Аксиньи Алексеевны складываются в снисходительную улыбку, которая так злит юного царевича. −Верно, я женщина. А ты еще пока не царь. Так что слезай с дерева и возвращайся к своим книжкам. −Не вернусь. – упрямо машет кудрями Петр. – Вот сама залезь и достань. Наставница головой качает. Кудри у нее точь-в-точь как у царевича, только вьются не мелким бесом, а красивыми крупными кольцами. Петр весело хохочет. Куда уж Аксинье да в платье длинном за шустрым мальчишкой по веткам скакать. Аксинья Алексеевна, нимало не смущаясь, подол поднимает, как служанка простая, голову запрокидывает и щурится, будто старая хитрая кошка на глупую молодую пташку. А потом подпрыгивает, будто и не человеческие вовсе ноги у нее, а лапы, как у барса. В единый миг оказывается на той же ветке, где царевич расположился. Без усилия, даже самого малого, подтягивается и Петра за шиворот кафтанчика хватает. И с ветки сдергивает, будто ту самую пташку глупую. Петр потрясенно замирает. Наставница на землю его ставит, юбку невозмутимо поправляет и протягивает брошенную грамматику. −Извольте вернуться к занятиям, Петр Алексеевич. Петр послушно берет книгу и во все глаза смотрит на наставницу. Та лишь фыркает насмешливо да по носу царевича щелкает.

***

−Живу и удивляюсь, Ксюшка. Я старею, а ты нет. Что за диво? Аксинья смеется негромко. −Ты непременно сей же час хочешь сие обсудить? Ядро разрывается где-то совсем рядом. Кто-то кричит высоко надрывно, не совсем по-человечески. Кричащему вторят еще человек десять. Аксинья проверяет подпругу и легко вскакивает в седло пегой кобылы. Царь Петр придерживает лошадь за стремя и коротко касается большой горячей ладонью колена, затянутого в темные рейтузы. −Кто знает, чем нынешняя баталия кончится. Не худо бы узнать напоследок, с кем столько лет бок о бок провел. Аксинья скользит знакомым насмешливым взглядом по высоченному, что твой дуб тысячелетний, мужчине. Русскому царю. −Я проклята, Петруша. Давно и накрепко. Не будет мне покоя, покуда не окончена служба моя престолу русскому. Посему и не старюсь. Ну, бывай, царе. И дает лошади такой шпоры, что пегая с визгом уносится прямо сквозь кусты. К вечеру на вагенбург приходит уставшая залитая кровью кобыла. Аксинья утомленно покачивается в седле, но перекинутого через круп лошадиный человека держит крепко. Лишь только выходит к ней царь, разжимает Басманова руку. Под ноги Петру валится крепко связанный предатель – гетман Мазепа.

***

На череду дворцовых переворотов Аксинья смотрит со снисходительной улыбкой, почти как на чудачества юного Петра. Все с той же улыбкой смотрит она и на выжидательно глядящую на нее Елизавету Петровну. −Что ж, Лисавета. Будь по-твоему. Помогу, чем смогу. Лизанька улыбается так ясно, что на мгновение чудится Аксинье ее незабвенный батюшка, император Петр Первый. Собственно, самой Аксинье и делать было нечего. В излюбленном темном камзоле, со шпагой на перевязи вышагивает она следом за величаво плывущей Елизаветой, Петровой дщерью, и улыбается тихо. Законная государыня на престоле. Не то, что какая-то курляндка без роду-племени. Немцы Аксинье не нравятся еще со времен ее настоящей жизни. Однако ж эта жизнь сталкивает ее с немцами с необычайным упорством.

***

Принцесса Фикке ладонь к груди прижимает, а глазами по комнате так и шарит. Бога ради, хоть что-то тяжелое. Лампа, подсвечник, что угодно, лишь бы спастись. Но в худой комнатке постоялого двора ничего тяжелого нет. А в руках убийцы блещет сталь ножа. Хлипкая дверь ломается с треском, и в комнату вихрем влетает этот русский, которого прислала императрица. Убийца что-то глухо вскрикивает на незнакомом языке и замахивается ножом. Русский ловко взмахивает шпагой, и разбойный клинок отлетает к стене, а убийца хватается за раненную руку. Русский обхватывает его за плечи и буквально вышвыривает за порог, ровно кота нашкодившего. На шум уже сбегается стража. Принцесса без сил опускается на разворошенную постель. Русский в мгновение ока оказывается рядом, опускается на колени перед Фикке и сжимает ее ледяные руки в своих, горячих и таких нужных сейчас. −Ваше Высочество, все позади. Вы целы? Фикке только сейчас прямо, без застенчивости, смотрит на него. Русский совсем молод и красив какой-то дикой необузданной красотой. Бледный тонкий с выступающими скулами и красиво очерченными яркими губами. Белизну ровной кожи оттеняют непослушные черные кудри. А глаза ровно две звездочки светятся. Если бывают только на небосводе черные звезды. −Да, сударь. – шепчет Фикке. За дверью гремят сапоги, кого-то бьют, кто-то плачет. Русский сильнее сжимает ее руки, и Фикке против воли шепчет: −За что он так со мной?.. Я же ничего худого не сделала. Черные глаза напротив вспыхивают. По бледным скулам ползет румянец. −Не сделали, Ваше Высочество. Но скажу вам правду. Не все в России рады вашему приезду. Кое-кому сватовство Великого князя нарушило большие планы. Посему не ждите, что вас встретят с распростертыми объятьями. −Но вы же останетесь? – Фикке, позабыв о приличиях, хватает русского за рукав рубахи и тут же вспыхивает. Очевидно, крики сорвали Александра – только теперь она припомнила его имя – с постели. На нем лишь рубаха да наброшенный явно впопыхах камзол. Александр улыбается ласково-ласково, как ребенку неразумному. −Разумеется, Ваше Высочество. Ее Величество императрица Елизавета доверила мне вас, и я буду беречь вашу жизнь пуще собственной. Фикке всхлипывает еле слышно, а потом вдруг подается вперед и коротко горячо целует Александра в губы. Тот замирает статуей, не отшатываясь, но и не отвечая. И лишь когда она отстраняется, тихо говорит: −Ну будет вам, моя принцесса. – в звонком голосе только сейчас прорезается отчетливый русский акцент. – Вы просто испугались. Сейчас пришлю к вам вашу матушку. Александр бережно отцепляет руки Фикке от своих манжетов, мимоходом обжигая ледяным холодом тяжелого перстня на указательном пальце. Вспыхивает искоркой крупный рубин. Фикке смотрит в удаляющуюся узкую спину и не может унять дрожь.

***

−Ты сделаешь это для меня, Саша? Екатерина не говорит – шепчет в ухо своего верного рыцаря. Александр Басманов кладет руку в перчатке на эфес шпаги и брови соболиные хмурит недобро. −Я для вас все сделаю, Ваше Высочество. Но сейчас вы просите меня о невозможном. Я не могу этого сделать. −Но почему же? – синие глаза Великой княгини мечут молнии. – Ты сам видишь, Саша, что творится во дворце. Еще немного и меня сошлют в какой-нибудь монастырь! Тонкие губы Александра привычно складываются в непонятную улыбку. Екатерина притоптывает каблучком и делает крохотный шажок к замершему посреди ее гостиной гвардейскому ротмистру. −При всей моей любви к вам, Ваше Высочество, я не могу поднять руку на внука царя Петра. −Но он же чудовище, Саша. – шепчет Екатерина, в синих глазах блестят слезы. – Он мучает меня. И какой же из этого ничтожества внук великого царя? −Царский род – родам род. – тихо отвечает Александр, его глаза будто стекленеют. – И подобен не дубу земному, но Древу-тамаринду небесному. Владимир Старицкий озирается, явно предчувствуя недоброе. Аксинье в вихре удалой пляски преотлично видно это. Брат, скрыв лицо за личиной древней богини, отплясывает рядом, и несется под низкими сводами песня: −Гойда, гойда, говори, говори. Говори, приговаривай, Говори, да приговаривай. Топорами приколачивай! Ой жги, жги… Бедному Владимиру Андреевичу жить осталось до излета ночи. −Саша… − устало выдыхает Екатерина и тянется к губам своего рыцаря. Тот не сходит с места, но отстраняется слишком явно. −Выслушайте меня, Ваше Высочество, и постарайтесь понять. Хоть и непросто сие. Екатерина пораженно раскрывает глаза, когда Александр снимает перевязь со шпагой, кладет ее на кресло и тянется к пуговицам камзола. −Саша… Улыбка у Александра выходит какой-то вымученной. −Не бойтесь, Ваше Высочество. Просто смотрите. Камзол летит на то же кресло, тонкие пальцы расстегивают рубаху, разводят ее полы. Екатерина пораженно распахивает глаза. Под рубахой на груди – тугая повязка. Саша с усилием рвет узел на боку, и ткань соскальзывает на пол. Екатерина закусывает губу, чтобы не вскрикнуть. −Вы… Женщина. Та кивает. Короткие кудри падают на высокий лоб. Великая княгиня встряхивает головой, подходит ближе и все-таки касается лебединой шеи, темного шнурка серебряного распятия. Серебро потемнело от времени так, что лика Спасителя уже не видно. −Меня зовут Аксинья. – отчетливо выговаривает незнакомка, в которую превратился Александр. – Аксинья Алексеевна Басманова. И мне 217 лет. −Как же?.. Аксинья запахивает рубашку и взглядом указывает Екатерине на кресла. −Долгая история, моя принцесса. Присели бы. Великая княгиня послушно опускается в кресла. Аксинья усаживается на пол, у ее ног, и неспешно начинает: −Тогда Русью правил грозный царь Иоанн Васильевич. И были у него верные слуги – опричники. А среди них – двое. Брат и сестра Басмановы. Самые лютые его псы, самые верные… Тонкая рука Екатерины как-то сама собой ложится на кудрявую голову. Аксинья прикрывает глаза, вспоминая другие руки. Совсем другие. И почему-то очень похожие. Кто знает, может, эти руки смогут удержать в узде дикую молодую империю?