Сквозь время

Алма-Ата пахнет солнцем, и пылью, и яблоками. Над Алма-Атой пронзительно голубое небо. И в Алма-Ате нет войны. Асса прижимается плечом к косяку, прячась за пыльной портьерой. Сколько веков ей приходится прятаться за портьерами. Только здесь она, в поношенной черной кожанке, черной же фуражке, с завязанными в неаккуратный узел белыми волосами, выглядит настолько чужой, что это даже дико. В ЦОКС полным ходом идет работа. Черт с ними, с боевыми киносборниками, Ассу интересует совсем не это. Сергей Эйзенштейн снимает «Ивана Грозного». Тонкие пальцы до боли стискивают косяк. Иван молится над гробом мертвой Анастасии. Асса – Аксинья – закусывает губу, чтобы не завыть. Что за чертовщина? Не может режиссер, родившейся на излете XIX века, знать, что было тогда, в той церкви. На коленях перед русским царем стоят Басмановы. Федор и Аксинья. Ассе страшно смотреть на саму себя. У молодой актрисы бледное скуластое личико, карие глаза-колодцы и буйные черные кудри парика. Взгляд мечется между гробом, Иоанном, Федором и отцом. Асса качает головой и прокусывает губу до крови. Она слишком хорошо помнит ту ночь. −Первыми в кольцо то железное сыновей своих родных отдаю. Отец толкает их с Федей в спины, и брат с сестрой послушно опускаются на колени. Федя склоняет голову и смотрит куда-то в пол, на каменные плиты. Аксинья же не может оторвать глаз от худого, будто светящегося изнутри неземным светом лица Государя. Царь медленно отрывается от гроба покойной жены и встречается глазами с Аксиньей. Та и хочет голову склонить, но не движется, завороженная. Как во сне тянет царь к ней руку, кладет на теплую гладкую щеку. −Сколько тебе лет, дитя? −Четырнадцать, государь. – шепчет Аксинья. Почему-то хочется чуть повернуть голову, коснуться губами сухой ладони. Но огромные иконописные глаза царя не пускают, пригвождают к полу. Аксинья уже знает, что сделает все, что пожелает ее Государь. Асса встряхивает головой. Черкасов – царь Иоанн – опускает руку, но почему-то не на щеку Аксиньи. Унизанные перстнями пальцы вплетаются в буйные кудри Федора.

***

Гроза бушует на совесть. Сергей Михайлович натягивает на плечи полосатый плед, трет уставшие глаза и вновь возвращается к бумагам. Что-то беспокоит в линии брата и сестры Басмановых. Какая-то недоработка. Ослепительно сверкает молния, грохочет взрывом снаряда гром. И кто-то настойчиво стучит в двери. Эйзентштейн удивленно выпрямляется в кресле. Кто мог прийти среди ненастной ночи? Нашарив войлочные тапочки, режиссер бредет к двери. Лампочка, и без того тусклая, еле-еле светит. В коридоре Сергей Михайлович замирает и спрашивает через старое щелястое дерево: −Кто там? −Леденёва. По спине пробегает предательский холодок. Что могло понадобиться товарищу из НКВД так поздно да еще и в грозу? Сергей Михайлович снимает цепочку, возится с замком и наконец открывает дверь. Из подъезда в квартирку залетает сильный пахнущий мокрой степью порыв ветра. Верно, где-то в подъезде открыто окно. В сумраке фигура гостьи выглядит устрашающе. Режиссер даже отступает на несколько шагов, не сразу сообразив, что женщина одета в слишком большую для нее плащ-палатку. Из-под глубокого капюшона сверкают глаза. −Чем обязан, Асса Иосифовна? – берет себя в руки Сергей Михайлович. – Да еще и в столь поздний час? −Я не займу много времени. Позволите войти? −Да, конечно. – суетится режиссер. – Вы не промокли, Асса Иосифовна? Может, вам сухую одежду? −Нет, спасибо, все хорошо. Леденёва широко шагает через порог и осторожно снимает сапоги. От нее пахнет бурей. Плащ-палатка мокрой горой оседает в углу. Асса ступает на крашеные доски пола и делает несколько шагов в сторону комнаты. Эйзенштейн с удивлением замечает, что Леденёва босая. −Что ж вы так, Асса Иосифовна? – беспокоится он. – Сейчас найду вам что-нибудь. −Не тревожьтесь, Сергей Михайлович. – коротко взмахивает рукой женщина. – Мне не холодно. Она одета в защитные галифе и одну светлую рубашку с закатанными рукавами. На правом запястье совершенно дико соседствуют командирские часы и серебряный браслет. Скупой свет лампы путается в гранях крупного красного камня. Рубина. −Проходите в комнату, Асса Иосифовна. Чаю? −Нет, благодарю. За окном беснуется стихия. Асса присаживается в кресло, в теплое пятно света от лампы, и поджимает босые ноги. Темные глаза скользят по заваленному бумагами столу. −Я собственно вот по какому вопросу… − начинает Леденёва и замолкает, разглядев что-то. Сергей Михайлович не препятствует, когда товарищ особист берет со стола лист бумаги с наброском Ксанки Каргопольцевой в летнике. Качает беловолосой головой. −Она не носила женского платья. – тихо говорит Леденёва. – И женщиной в полном смысле не была. Эйзенштейн морщит лоб, оглядывает застывшую в кресле Ассу с головы до ног и мягко спрашивает: −Почему вы так думаете, Асса Иосифовна? −Ее некому было научить. Матушка умерла, а батюшка не умел. Он воспитал ее и брата воинами, государевыми слугами. Она ничем брату не уступала. И не понимала, какая она на самом деле. Не понимала, что именно разглядел в ней государь. −Аксинья Басманова? – зачем-то спрашивает режиссер, садясь поближе. Леденёва кивает. −Она просто служила государю. И любила его так, как должно любить только бога. Он и был для нее богом. И для Федора он был богом. А друг для друга они были людьми. Самыми близкими на всем белом свете. Настолько, что ближе некуда. Асса касается пальцем рубина в браслете и говорит еще тише: −Старшую дочь Аксиньи звали Еленой Затонской. На самом деле, Затонской она не была. Она была Басмановой. По матери и по отцу. За окном вновь вспыхивает молния, озаряя лицо Ассы холодным мертвенным светом. Белые волосы сияют во мраке. А глаза – и есть тот самый мрак. Сергей Михайлович зябко передергивает плечами. Ему почему-то кажется, что холодом веет от нее, Ассы Леденёвой. Вот так ирония. Асса тянет со стола карандаш и что-то выводит поверх портрета Каргопольцевой. −Простите за беспокойство, Сергей Михайлович. Я пойду… Уже после ухода Леденёвой Эйзенштейн берет с подлокотника кресла рисунок и вздрагивает. Асса несколькими резкими чертами состарила Ксаню лет на двадцать. Черные глаза блестят каплями непролитых слез.

***

Федя улыбается не губами даже, глазами. Шальными светлыми глазами дикой кошки. Сжимает коротко ладонь сестры и тут же склоняется перед своим царем. Из-под черного капюшона выбивается непослушный смоляной чуб. Асса до ломоты сплетает пальцы в замок. Давит на корню желание приблизиться, коснуться, прижаться к родному плечу. Будто вернулся из тьмы веков любимый брат и улыбается так знакомо, так бесшабашно. Смеется, запрокинув кудрявую голову и открыв беззащитно белую шею. Братишка… Федя… −Мишка! – разрывает очарование резкий окрик Эйзенштейна. – Опять ты за свое! Не гни спину, чудак человек! Склоняйся с прямой спиной. Где ж это видано, чтобы Федор Басманов горбился? Асса вздрагивает и отводит глаза. Личина брата сползает с лица Михаила Кузнецова. Голубые глаза зажигаются глупым молодым упрямством. Не его глаза. Не он.

***

Ксении Каргопольцевой очень идет черный кафтан. Асса будто в зеркало смотрит на себя. Но подойти, заговорить не решается. Слишком страшно, слишком зыбко. А вот Михаил подходит к ней сам. −Что вы смотрите все время, товарищ Леденёва? – спрашивает он со звонким требовательным молодым задором. – Крамолу стережете? Асса легко покачивает головой. Сейчас Кузнецов так похож на Федьку, что сил противиться уже не остается. −Миша-Миша… Ничего ты, Миша, не знаешь… Дотронуться хочется так сильно, что пальцы сводит. Голубые глаза напротив темнеют до штормовой синевы. −Попрошу без панибратства, товарищ Леденёва. Я вас не слишком младше. −Вообще-то слишком. – улыбается уголком рта Асса. – Простите меня, Михаил Артемьевич, если обидела. Просто вы так напоминаете мне моего брата. Иной раз смотрю и вижу его, а не вас. −А что случилось с вашим братом? – сбавляет обороты артист. −Погиб. – поводит плечами Асса. – Позвольте мне… И прежде чем ошарашенный Мишка что-то понимает, приподнимается на носочки и прижимается щекой к его щеке – горячей и чуть шершавой. Жмурится до боли, до слез. И тут же отстраняется. −Простите еще раз. И сбегает так поспешно, как никогда прежде не приходилось. Той же ночью Асса сбегает из Алма-Аты на фронт.

***

Американский отряд путается под ногами так старательно, будто у них смысл жизни такой – осложнять работу «Южному грому». Поезд несется по рельсам, сквозь альпийскую метель так быстро, словно убегает от черта. Асса одним движением вырывает железную дверь кабины локомотива. Играючи отмахивается от фашиста с автоматом и замирает в проходе. Прямо перед ней скорчился над какими-то неведомыми приборами тот самый ученый, которого очень хочет себе товарищ Берия. −Не надо. – скулит по-немецки фашист. – Не убивайте… У меня есть, что предложить вашему командованию. −Откуда ты знаешь, кто я? – резко спрашивает Асса, держась руками за поручни по обе стороны от бывшей двери. Колючий снег залетает в кабину. Фашист поднимает упитанную физиономию, трясется то ли от холода, то ли от страха и скулит: −Разведка докладывала о вас. Сверхчеловек с белыми волосами. Асса Ле-ден. – немец давится ее фальшивой фамилией и умолкает. Асса смотрит на него задумчиво. Берия так старательно расписывал, сколько пользы будет от этого человечка, Арнима Золы. Так старательно, что впору заподозрить подвох. Леденёва отрывается от поручней и подходит ближе, показывая пустые ладони. Зола приободряется, выпрямляется во весь свой невеликий рост. −Спасибо, госпожа… Спасибо… Очередная благодарность прерывается коротким сухим хрустом позвонков. Асса брезгливо пинает упавшее на пол тело и негромко произносит: −Обойдется Советский Союз и без сверхлюдей. И одним прыжком выскакивает наружу, в метель. Руки вцепляются в боковые скобы. Сапог скользит по наледи, но Асса подтягивается и легко забирается на крышу локомотива. Надо делать ноги, пока неуправляемая махина не рухнула с очередного поворота. Ребята должны уже стащить с поезда американцев. Негоже оставлять союзников на смерть. Она бежит по крышам вагонов, почти не чувствуя собственного тела, будто летит. Лучше все-таки проверить лично, все ли успели зацепиться за трос. Не все… Господи, ведь как знала…

***

−Баки! Хватайся! Баки тянет руку, тянется всем телом… Вот-вот… Почти… Поручень отрывается, и Баки с криком летит в пропасть. Стив замирает, намертво вцепившись, вплавившись в стенку вагона. И глазам не верит, когда откуда-то с крыши прыгает еще кто-то… Прямо вниз, к узкой ленточке горной реки.

***

Баки видит небо. Тусклое свинцово-серое небо. С него медленно падают огромные снежинки, ложатся ему на глаза, губы, щеки. И не тают. Он сам вот-вот рассыплется снегом. Ему больше не холодно. Не больно. На щеки ложатся чьи-то такие же холодные руки. Сквозь снег Баки видит красивое женское лицо, обрамленное белоснежными волосами. Так вот она какая – Смерть. Белая Смерть. −Не закрывай глаза. – шепчет Смерть на чужом языке; Баки даже не удивляется, что понимает ее. – Только не закрывай глаза. Ладони на щеках вмиг становятся очень горячими.

***

−Господи, − шепчет Аксинья, обнимая руками лицо парня. – все, что имею, Господи, добровольно отдаю. Жизнь мою, силу мою. Ему отдаю, Господи. Ему ведь не надо умирать… Басманова наклоняется над белым лицом и крепко прижимается губами к холодному рту. И парень судорожно выгибается, пытаясь вдохнуть. Аксинья отстраняется, садится в снег и вздрагивает от пронизывающего холода. На плечи падают тяжелые черные кудри.

***

Баки не помнит, как оказывается в лагере. В ушах все еще звенят отзвуки голосов, говорящих на незнакомом языке. Он мягче немецкого, отчетливее английского. Стив только головой качает. −Тебя привели русские. – шепотом делится он в тишине и полумраке палатки. – Они тоже штурмовали этот поезд и, похоже, Зола достался им. Баки хмыкает и украдкой проверяет левое плечо. Он точно помнит разрывающую боль, горячие ручейки крови. Но левая рука на месте и даже не болит. Как вообще такое возможно – рухнуть в пропасть и не получить ни царапины? Призрачная женщина с белыми волосами смеется в густой метели и насмешливо качает головой.

***

Пулемет строчит лихорадочно, будто швейная машинка. Политрук чертыхается и орет прямо в ухо Аксинье: −Если не атаковать сейчас, мы захлебнемся! Атака захлебнется, Леденёва! Аксинья вжимается в чужую сырую землю. Если не взять штурмом Зееловские высоты, о Берлине можно забыть. Если не атаковать сейчас… Она глубоко вдыхает, будто перед прыжком в воду, перехватывает удобнее автомат и поднимается во весь рост. −Вперед, мать вашу! Вперед! И первой бросается туда, где строчит этот чертов пулемет. В ту самую короткую секунду перезарядки. Ну же, ну! Она успевает. Успевает первой. Добежать, раскинуть руки, словно в последней пляске, и подстреленной лебедью рухнуть прямо на пулемет. И совершенно не чувствует боли. Шинель на груди расцветает алыми розами.

***

Аксинья открывает глаза от боли. Господи, сколько же веков ей не было больно. Над головой низкий свод чужого блиндажа. Кругом гомонят голоса. Кто-то торопливо перевязывает раны. Аксинья через силу перехватывает тонкую явно женскую руку. −Оставь, не надо. −Да как же не надо, миленькая? – спрашивает кто-то совсем детским голоском. – Сейчас перевяжу и в медсанбат. Жить будешь, миленькая. Аксинья через силу смеется. −Не надо. Боль скребется когтями, разрывает нутро, печет адским пламенем. И эта боль во сто крат желаннее любой ласки. Это боль человека. Аксинья закрывает глаза и шепчет сухими губами: −Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего и от греха моего очисти мя; яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну. Тебе единому согреших и лукавое пред Тобою сотворих; яко да оправдишися во словесех Твоих и победиши, внегда судити Ти…

***

Галя в изумлении отшатывается от худой черноволосой женщины. Тонкие запекшиеся губы раненой движутся, почти беззвучно выговаривая непонятные слова. −Что она такое говорит? – испуганно спрашивает санинструктор. Немолодой ефрейтор с перевязанной головой проводит рукой по своему окровавленному лицу. −Не мешай ей, девонька. Отходную по себе читает. Галя морщит лоб. −Что такое отходная? Ефрейтор улыбается в усы. −Молитва такая, девонька. Перед смертью ее читают. И осторожно, украдкой, крестится. Галя замирает в нерешительности. Женщина протяжно выдыхает и застывает. Тонкие губы складываются в последнюю, почему-то радостную, улыбку. На шее поблескивает серебряный крестик. Галя касается его мизинцем. Она ведь отлично помнит, что еще час назад, при перевязке, крест был темным от времени. А теперь светится, будто новехонький.

***

Аксинья открывает глаза. И ничуть не удивляется, увидев брата в легкой светлой рубахе. Федька улыбается, и в синих глазах отражается горячее летнее небо. −Долго же пришлось ждать, родная. −А мне долго пришлось идти. Брат качает головой, берет сестру за руку и тянет к себе в объятья. −Теперь мы пойдем вместе. Всегда вместе, родная. −Всегда. – шепчет куда-то в шею брату Аксинья и негромко смеется.