Сквозь время

Аксинья танцует. Тяжело колышутся в ушах сапфировые серьги, цепляются за выбившиеся из высокой прически фальшивые кудри напудренного парика. Расшитое серебром синее платье в полумраке кажется почти черным. Лицо прикрывает черная полумаска с перьями. −C'est la plus belle femme que j'ai jamais vu.* – слышится совсем рядом. Аксинья улыбается и легко выскальзывает из рук гвардейского офицера. На нее не мигая смотрит посол Франции. Басманова склоняет голову к плечу, открывая лебединую шею. Свет от тысячи свечей дробится в сапфировом же ожерелье. Взгляд посла становится тяжелее. Аксинья лукаво щурит черные глаза. На другой день на стол Екатерины ложится перевязанный голубой ленточкой отчет. Императрица переводит взгляд на вытянувшегося во фрунт Александра Басманова и бесцеремонно тянет в сторону воротник чужой рубахи. На тонкой шее синеют отвратительные отметины. −Ты не должна была. – тихо говорит императрица. – Я просила просто осторожно выведать. −Так надежнее, Ваше Величество. – отзывается Аксинья, поправляя воротник и украдкой морщась от боли. – К тому же, не могу сказать, что мне не понравилось. Екатерина машет на нее рукой. −Чем дольше я тебя знаю, Аксинья, тем больше убеждаюсь, что ты сущая бесовка. Аксинья делает реверанс, что при шпаге выглядит диковато.

***

Александр вздрагивает, когда выйдя из покоев мертвого отца, натыкается на Басманову. Ручного джинна русских императоров. −Почему ты не помешала мне? Аксинья поводит плечами. Александр невольно отмечает, что она очень редко изменяет мужскому костюму. Он даже видел, как Басманова, господи прости, целовала женщин. −А чего ты ожидал, Александр Павлович? – усмехается бестия. – Что я грудью встану на защиту Павла Петровича? Я бы встала, будь убийцей кто угодно другой. Но ты его кровный сын. Законный наследник престола. Я подчиняюсь русскому царю. Любому русскому царю. Так уж вышло. Кроме того… Басманова вроде и не двигается, но неожиданно оказывается совсем рядом и говорит Александру в самое лицо: −Полагаю, из тебя получится куда лучший правитель. Ваше Величество. А потом Аксинья опускается на одно колено и коротко касается губами руки нового царя. Александра Первого.

***

−Аксиньюшка. – произносит вдруг дребезжащий старческий голос. Басманова вздрагивает и плотнее натягивает на голову капюшон. В Петербурге – поздний осенний вечер, лишь светит тускло единственный фонарь. На панели стоит худая высокая старуха с неприбранными седыми космами, в таких обносках, что чудо, как не простудилась и не померла еще. −Здравствуй, душа моя, Аксиньюшка. – повторяет старуха, и Басманова против воли хватается за эфес шпаги. Никто в целом мире, кроме императорской семьи, не может знать, кто она. −Не пугайся, Аксиньюшка. – говорит старуха, а сама ближе подходит. И только сейчас Аксинья видит ее худые, ровно палки, совершенно босые ноги. −Кто ты? – спрашивает Аксинья. −Не то важно, кто я. – отзывается старушка. – Кто ты, дитя, вот что важнее. Отвернулись от тебя добрые люди, одну во тьме бросили. Крест страшный несешь ты, девонька. И нести его долго, очень долго. Басманова наконец соображает, кто перед ней. Ксеньюшка. Петербургская юродивая. −Вот, возьми. – Аксинья тянет старушке горсть серебра. Та словно и не видит, хотя глаза у нее ясные синие. −Запомни, девонька. – почти нараспев говорит юродивая. – Служба твоя длиться будет долго-долго. До страшного года. Придет в тот год ужасное чудовище и поглотит всех добрых людей. Пережует, перемелет. Кровью обагрится земля русская, и из крови той новые люди встанут. Такие же красные и злые. Злая кровь в их жилах потечет, и станешь ты средь тех людей своей. И отдашь в жертву великую все, что имеешь. Тогда только служба твоя окончится. Аксинья отшатывается от старушки, словно от чумной. −Что ты говоришь такое, Ксеньюшка? −Правду говорю, Аксиньюшка. – улыбается кротко блаженная. – А теперь ступай с богом. Ступай, девонька. Но уходит сама юродивая странной дергающейся походкой. Басманова прислоняется спиной к стене дома. Холод камня мигом пробирается в самые кости.

***

Ядро рвется совсем рядом, но обученная боевая лошадь не шарахается. Зато вздрагивает адъютант Кутузова. −Удержите фланг! – кричит он Аксинье в ухо. – Бога ради, удержите фланг еще хотя бы час! Аксинья кивает и взмахивает саблей: −Вперед! За мной! Получается неожиданно громко, громче, чем бесовская круговерть боя. Растерявшиеся было уланы поднимают кто пику, кто саблю и конной лавиной бросаются вперед, за ее вороным. Небо мешается с землей. Дым ползет так густо, что невозможно дышать. Левый фланг едва держится. Если он падет, в баталии можно смело ставить точку. Аксинья коротко оглядывается в сторону холма, на котором расположилась их ставка. На миру и смерть красна. Вороной спотыкается обо что-то. Здесь уже не разобрать, где живой, где мертвый. Близкий разрыв ядра осыпает крупными комьями земли. Аксинья покрепче перехватывает саблю и вламывается в несущийся им наперерез эскадрон французов. −Руби их, братцы! Первый француз даже не понимает, что происходит. Аксинья одним ударом разрубает его от плеча по пояса. Клинок окрашивается алым. А потом взлетает птицей, перекинутый в левую руку. Звенит, сталкиваясь с вражеской саблей. Поверх скрещенной стали Аксинья видит дико перекошенное боем лицо и одним движением освобождает оружие. И бьет прямо в этот раскрытый в вопле рот. Кровь заливает ей руки, а чужая сабля все-таки успевает скользнуть по шнурам ментика на груди, не причинив вреда. Кругом бьется ее эскадрон, и Аксинья против воли соскальзывает в прошлое. −Руби эту нехристь! – кричит брат, размахивая саблей. Татары валятся под его ударами, будто колосья под косой. Аксинья держится рядом с братом. Федька – горячая голова. Назад лишний раз не обернется. Должен же кто-то смотреть, чтобы не подобрался к нему со спины враг. Аксинья взмахивает своей саблей, до половины загоняя клинок в мягкое брюхо басурманина. Федя все же оборачивается и улыбается так широко, будто подарок получил. −Добре, Аксюта! Иной похвалы ей и не надо. Французишки отступают, не в силах выдержать натиск русской кавалерии. Аксинья рукавом утирает пот со лба, размазывая кровь по лицу. Левый фланг на какое-то время спасен.

***

По густым ветвям деревьев торопливо стучит дождь. Тяжело и волнующе пахнет мокрой землей. Аксинья сама не в силах объяснить, почему ее так тревожит запах сырой земли. Плащ давно вымок насквозь, но холода она уже почти полвека как не ощущает. Тонкие пальцы обнимают горло бутылки шампанского. Но желанной пустоты в голове больше нет. Забыться не удается ни в вине, ни в шампанском, ни даже в водке. Это началось не так давно – всего каких-то лет двадцать назад. Она, Аксинья Басманова, меняется. Только не по-человечески. Шампанское приятно колется в горле, но совсем не греет кровь. Кровь греют только схватка, и погоня, и чужие поцелуи. Больше ничего. Ничего.

***

Император Александр Николаевич вздрагивает всем телом, когда тонкая рука Басмановой перехватывает его запястье, не давая отпить вина из бокала. −Не пейте, Ваше Величество. Оно отравлено. Император поспешно отставляет бокал. На лице у Аксиньи – что за привязанность к простонародному имени – привычная холодная маска. −Откуда ты знаешь, что там яд? −По запаху. Позвольте. Аксинья осторожно, двумя пальцами, подхватывает бокал и принюхивается, разом напоминая любимых царем гончих. −Прошу подождать. И, отставив бокал, выскальзывает за дверь. Запах ощущается очень странно. Он вроде совершенно тонкий, а вроде и очень пронзительный. Он тащит за собой, будто собаку. Аксинья почти бегом пролетает анфиладу комнат, перепугав трех фрейлин вдовствующей императрицы, заворачивает за угол и замирает за портьерой. Человек, от которого пахнет ядом, ей не знаком. Впрочем, в Охранке разберутся, кто таков и откуда пожаловал. Аксинья широко улыбается и тенью выскальзывает из своего укрытия.

***

Светлейший канцлер князь Горчаков ничуть не удивляется, когда в его собственной библиотеке, из-за дубового шкафа появляется видение. У видения привычный плащ с капюшоном и вьющиеся от сырости еще сильнее, чем всегда, короткие буйные кудри. −Александр Алексеевич. – благодушно приветствует князь ночного гостя. – Что же вы опять по окнам лазаете? Я Настасье велел вас в любое время дня и ночи впускать. −Не хотелось весь дом будить. – хрипловато отвечает ротмистр Басманов, сбрасывая мокрый плащ прямо на пол. – А дело очень строчное. Императора хотели отравить. И кажется, корни заговора уходят в Англию. Александр Горчаков без удивления кивает. −Сия история мне известна, друг мой. Мы уже потянули кое за какие ниточки. На всякий случай оставайтесь при государе неотлучно. Подвижное лицо Басманова кривится в неоднозначной гримаске, делая его похожим на мальчишку. Канцлер уже привычно удивляется. Впервые с ротмистром они повстречались еще на заре карьеры молодого дипломата Александра Горчакова. И с тех пор Басманов не постарел ни на мгновенье. Тогда как сам Александр Михайлович нет-нет, да чувствует, как за спиной дышит Костлявая. Чудны дела твои, господи.

***

Сквозь узкую щель в портьерах смотрит Аксинья на веселящихся людей. Простых живых людей, чей век так короток. Династия Романовых справляет свое трехсотлетие. Династия, которой она, Аксинья, старше. Аксинья, видевшая венчание на царство Михаила Романова. В соборе почему-то безумно холодно, а чад от свечей стоит такой, что можно сию минуту задохнуться. Аксинья неотрывно глядит, как на голову молодого Михаила опускается шапка Мономаха. Та самая, которую они с Федей опускали на обреченную главу Владимира Старицкого. Пальцы брата на ее собственных были холоднее льда, а глаза Грозного царя сверкали опаснее татарской сабли. Нет больше рода Рюриковичей. Есть род Романовых, которым она должна служить. Аксинья встряхивает черными кудрями. Звенят на шее золотые мониста. Еще чуть-чуть… Еще мгновение… Пора. Она вылетает из-за портьеры золотой молнией. Взмахивает руками, будто крыльями, и, подхваченная фигурами в черном, пускается в почти позабытую за века лихую безудержную пляску. Музыка так и гремит, а она сама не поет – кричит: −Гости въехали к боярам во дворы! Во дворы! Загуляли по боярам топоры. Топоры! Гойда, гойда, говори, говори. Говори, приговаривай, Говори, да приговаривай. Топорами приколачивай! Ой жги, жги… Кафтан блещет золотом в неярком свете свечей. Точь-в-точь такой, как тогда, на пиру в Слободе. Нет только брата рядом. Не отплясывает никто в летнике, спрятав лицо за личиной Мокоши. Не сверкают в потемках синие глаза. Аксинья пляшет, волчком вертится по кругу, будто уклоняясь от тянущихся к ней черных рук. Словно пойманная в клетку золотая птица. Жар-птица. Щеки горят, блестят глаза. Раскидывает руки, почти прогибаясь назад, и поет. А черные тени вторят и свистят, ровно настоящие разбойники. Нет, не разбойники. Опричники. −Раскололися ворота пополам. Ходят чаши золотые по рукам. Гойда, гойда, говори, говори. Говори, приговаривай, Говори, да приговаривай, Топорами приколачивай! Ой жги, жги… Музыка все гремит, золото все вьется, как вдруг Аксинья останавливается и выводит негромко, вкрадчиво, будто тать в ночи крадется: −А как гости с похмелья домой пошли. Да пошли. Они терем этот за собой зажгли. Да зажгли. Пляшет, позабыв о пораженных гостях, молодая опричница Аксинья Басманова. Звонко стучат каблуки щегольских сапожек. Кровью исходит уставшее сердце. Ищут блестящие глаза сильную фигуру брата. Но видят только лишь тени. Только тени… И ничего более.

***

Холодным вьюжным февралем 1917 года Аксинья смотрит на себя в зеркало и не может сдержать слез. Смоляные кудри светлеют на глазах. Выцветают, ровно старые чернила. Выцветают и выпрямляются. Наконец, становятся совсем белыми и прямыми. Черные глаза будто темнеют еще сильнее, до непроглядной петербургской ночи. Русского престола больше нет. Значит, ее служба окончена? Почему тогда затягиваются порезы на руках? Господи, неужели не будет конца этой смертной муке?

***

−А юродивая была права. – шепчет Аксинья, спускаясь следом за Юровским в сырой подвал. −Что ты там бормочешь? – спрашивает Яков через плечо. −Ничего. – отмахивается Аксинья, Асса, как ее теперь прозывают. Николай при виде нее подскакивает со стула. −Аксинья! Басманова коротко кивает последнему царю, бегло осматривает бледных княжон, сжавшегося на своем стуле Алексея. Царская семья. Царский род. Древо-тамаринд. Близость кровную к царю святыней почитай. Так всегда говорил ее государь Иоанн Васильевич. Да только что осталось в их жилах от крови Романовых? Ничего. А Рюриковичи и вовсе сгинули во тьме веков. Как и Басмановы. Асса медленно тянет из кобуры наган и поднимает его, целясь в своего царя. −Аксинья! – кричит кто-то из княжон, кажется, Ольга. Аксинью никогда не подпускали к царским дочерям. Боялись. Выстрел хлопает оглушительно. Николай распахивает рот в немом крике и валится на грязный пол. Русского престола больше нет. Русский царь умер от руки своей слуги. Вот только что-то все еще держит ее грешную душу на этой грешной земле.