Кто ты?

Секунды текли одна за другой, бесшумно исчезая в тающем летнем вечере. Поцелуй был медленным и тягучим. Губы осторожно приоткрывались, пробуя незнакомый вкус, и смыкались снова, продлевая нежное знакомство. От кожи Генри исходил горьковатый запах лекарств. В нём угадывались ароматы высушенных луговых трав, мха и спиртовых настоев. Так обычно пахло в лазарете, причем даже в тот час, когда там не было больных. Мари-Анж открыла глаза и немного отстранилась. Ей показалось, что в комнате за это время стало ещё темнее. Из полумрака, который рассеивал только мягкий свет дрожащего пламени свечи, проступили очертания прислонённой к стене шпаги, сундука с откинутой крышкой, на которой висел дорожный плащ, стола, заваленного свитками пергамента, кровати с немного смятым покрывалом… Сваммердам оставался в тени, и Мари-Анж прищурилась, чтобы попытаться рассмотреть хоть какие-то эмоции на его непроницаемом лице. Генри не прижимал её, но и не отталкивал — его ладони неподвижно лежали на тонкой талии, и кожа под платьем в этих местах нагрелась. Молчание затягивалось, становясь невыносимым, но прервать его у дю Лу не хватало духу. Она словно медленно погружалась в трясину. Казалось, каждое мгновение бездействия уменьшало шансы на счастливое окончание истории. Наконец Генри тихонько кашлянул, и зловещая магия развеялась. — Пожалуй, нам следует поговорить, — начал он. — Нет, — твёрдо возразила Мари-Анж, — не сейчас. Меньше всего на свете ей хотелось выслушивать нравоучения, но Генри, очевидно, решил иначе. — Только глупец, оказавшись на моём месте, станет взывать к благоразумию, но я всё же не могу не предупредить вас, что являюсь не лучшим объектом для влечения. Мари-Анж вспыхнула, но не отступила, а, напротив, прижалась ещё теснее к молодому мужчине и, стиснув хрупкими длинными пальцами отвороты его камзола, раздражённо бросила: — Быть может, вы, подобно Кантору и госпоже де Пейрак, будете утверждать, что опасны, таинственны и со дня на день оставите меня, уехав, не попрощавшись, в Гарвард? — Они вам это сказали? Генри нисколько не удивился, только усмехнулся каким-то своим мыслям, но тут же посерьёзнел и добавил: — Говоря по чести, они оба абсолютно правы. — Ложь! Вы замечательный! Честный, добрый… — Умоляю, не награждайте меня чужими качествами. — Вы спасаете людям жизни, — Мари-Анж уже почти кричала, — вы приготовили лекарство для Онорины! — Не стоит придавать слишком большого значения этому поступку, — Генри скривился и покачал головой, — мной двигало не благородство, а тяга к экспериментам и самореализации. В Голландии я наблюдал за подобными опытами в академической лаборатории и хорошо запомнил наиболее удачный рецепт. Разумеется, здесь у меня не было значительного количества составляющих, однако местная флора настолько богата и разнообразна, что найти подходящую замену не составило труда. — Но вы это сделали ради ребёнка! — Я удовлетворил собственный интерес. — Не важно. Она поправится! Он собирался возразить, но Мари-Анж поняла, что больше не в силах продолжать этот спор. В нём было нечто ужасающе неправильное, что могло бы разрушить её и без того хрупкую фантазию, помешав осуществить задуманное. Сдавшись, она уткнулась лицом в плечо Генри, жалобно пробормотав: — Прошу, не отталкивай меня…

***

Постепенно гасли окна засыпающих домов, погружая дворы и закоулки в непроглядную тьму. Абигаэль, пожелав Северине доброй ночи, взяла свечу и скрылась за дверью своей с господином Берном спальни. В лагере Шамплен дочь мистера Шоули склонилась над колыбелькой с крепким розовощёким малышом, который всё никак не хотел засыпать и упрямо таращился на танцующие тени на потолке, посасывая сжатый кулачок. На кухне трактира Жанин Гонфарель потянулась, глядя на тлеющие в очаге угли, завела за голову пухлые руки и с какой-то девичьей бесшабашностью сбросила с головы чепец, распустив по плечам длинные тёмные с проседью волосы. Дельфина уложила Онорину, Шарля-Анри и неугомонных близнецов, и устроилась у окна, с тоской вглядываясь в тонущую в облаках луну. Её мысли, подобно птичьей стае, неслись вдаль, к заливу Святого Лаврентия, а оттуда в Квебек, к далёкому дому. В зале для приемов губернатор города Колен Патюрель в задумчивости ходил из угла в угол, перебирая в пальцах крошечные жемчужины на ожерелье, словно зёрна на чётках. Супруги де Пейрак провожали уходящий день в личных покоях, полулежа на серебристых мехах широкой кровати и с наслаждением потягивая из хрустальных бокалов вионье — лёгкое белое вино Лангедока, насыщенное ярким ароматом пряностей и мёда. Жоффрей привёз его из родной провинции специально для наполненных любовью вечеров. Обводя взглядом скромные, но уютные апартаменты, Виль-д’Авре поправил воротничок белоснежной ночной рубашки, встал коленями на кровать, потёр одной босой ступнёй о другую и с блаженной улыбкой нырнул в мягкую перину. Жизнь была прекрасна, как никогда! Голдсборо погружался в ночь…

***

Мари-Анж сделала шаг назад, с лёгкостью освободившись из не слишком крепких объятий, и, с вызовом задрав подбородок, смело дёрнула шнурок корсажа. Генри, усмехнувшись, скопировал этот жест и расстегнул застёжку камзола. Они раздевались друг напротив друга, не разрывая зрительной связи. Их движения не были лихорадочно нетерпеливыми, как бывает, когда два снедаемых страстью тела жаждут наслаждений, а, скорее, уверенно неспешными, словно происходящее было таким же естественным, как обычный отход ко сну. Оставшись в одной сорочке, Мари-Анж немного помедлила, преодолевая внезапное смущение, но затем все же скинула и её. Сваммердам смотрел на девушку, не отрываясь, она чувствовала это, хоть и не могла различить в темноте его глаз. В комнате было довольно зябко. У самого пола в многочисленные щели задувал холодный воздух, и кожа мгновенно покрылась мурашками. Дробно стуча зубами, Мари-Анж, не дожидаясь приглашения, скользнула на кровать. Завернувшись в одеяло, она замерла и продолжила внимательно следить за действиями Сваммердама, ожидая, когда начнёт испытывать страх перед неизвестностью, через который, вероятно, проходила каждая женщина. Замужняя, а потому более опытная в вопросах полночных таинств, подруга Ребекка из Монреаля в красках описывала юной Мари-Анж все особенности первой и последующих ночей с мужчиной. Однако с её слов никак невозможно было понять, ужасает её необходимость исполнения супружеского долга, или, напротив, восхищает. «Мужчины, — говаривала она с видом почтенной матроны, — меняются до неузнаваемости, когда перед ними предстаёт доступная женская плоть. Тот, кто днём, казалось бы, и мухи не обидит, под покровом тьмы вдруг превращается в дикого зверя с горящими глазами и грубыми сильными руками. А другой, на первый взгляд, гордый, независимый и неприступный, как скала, оставшись наедине с женщиной, становится робким и пугливым, точно котёнок». Мари-Анж не слишком доверяла этой девице, из всех живущих на свете мужчин познавшей только полноватого, лысеющего фермера с пышными усами и непрекращающейся одышкой. Но всё же ей было невероятно интересно узнать, как поведёт себя Генри, когда она отдаст себя на его милость. Пока она не замечала в нём никаких изменений. На короткое мгновение, потребовавшееся ему, чтобы задуть свечу, она увидела его полностью нагим, но не испытала ни тени волнения, лишь отметила, что он ещё более худ, чем казался в одежде. Кровать в комнате Генри была такой узкой, что когда он лёг рядом, между ними не осталось ни дюйма свободного пространства. В поисках тепла Мари-Анж тут же прижалась к его телу, запоздало сообразив, что прикосновения ледяных ладоней и пяток едва ли можно назвать приятной лаской. Генри не спешил, и она успела немного привыкнуть к новому для себя ощущению близости обнажённого мужчины, прежде чем оказалась вовлечённой в необычную игру с очень простыми и интуитивно понятными правилами. Она заключалась в постепенном и поэтапном изучении чужого тела. Дотронуться губами до бьющейся на шее жилки, погладить крепкое плечо, провести ступнёй вверх по ноге, ощутив нежной кожей жесткие волосы…. Партия затягивала, пробуждая азарт и учащая дыхание, когда каждый следующий сделанный игроком ход, будь то поцелуй или касание, становился откровеннее предыдущего. Так продолжалось до тех пор, пока не осталась последняя неразгаданная тайна… Прежде всего это было больно. Мари-Анж зажмурилась и стиснула зубы. «Так и должно быть», — кто из них и зачем произнёс эту фразу? Но от неё стало немного легче. И всё же ни стыда, ни страха, ни ощущения, что тебя отняли у себя самой и подчинили — ничего из того, о чём говорила Ребекка, выпучив свои огромные рыбьи глаза, не было и в помине. Только чувство достигшего апогея единения, когда граница между мужчиной и женщиной пропадает. Она в его руках, а он — в её. И в этом нет превосходства и нет покорности. Но лишь полное доверие другому человеку. — Скажешь, в этом был какой-то смысл? Они лежали рядом, вытянувшись под сбившимся одеялом. Мари-Анж не смогла сдержать улыбку: — Знаешь, после того, что только что случилось, женщина желает услышать нечто иное. — Ох, простите мою неловкость, мадемуазель, — Генри прижал ладонь к груди и заговорил преувеличенно восторженным голосом, как порой декламируют текст актёры в уличном театре, — я сражён наповал! Никогда прежде я не имел счастья хотя бы отдалённо приблизиться к тому всепоглощающему блаженству, коим вы соблаговолили одарить меня…. — Хватит, — захохотала она, уткнувшись носом в его плечо, — прошу тебя. Будь всегда самим собой! Они немного помолчали. Мари-Анж приподнялась на локтях, нависнув над Генри так, что её шелковистые волосы упали ему на лицо. Она пристально посмотрела в тёмные глаза и попыталась сказать: — Я тебя л… — Не надо, — резко оборвал он, — не произноси это необдуманно. — Что тут плохого? — удивилась она. — «Любовь»… В наши дни это слово до того измарано, что, пожалуй, является самым лживым во всём человеческом языке. Даже грязные оскорбления и угрозы не приносили столько страданий и боли, как признания в так называемой любви. Мари-Анж нахмурила брови, проникнувшись смыслом его слов. Насколько же это было точно! И Сваммердам оставался верен себе: слишком честный для этого мира, он и в мелочах решительно не походил на других. — Как же тогда выразить свои чувства? — робко спросила дю Лу. Генри медленно поднял ладонь, как будто желая прикоснуться к её щеке, но, передумав, закинул руку себе за голову. — Среди виденных мною людей — и мужчин, и женщин, вы нравитесь мне больше всех, Мари-Анж. Она просияла, понимая, что только что получила самое правдивое признание в жизни. — Это взаимно, — немного кокетливо ответила она и натянула повыше одеяло, укладываясь поудобнее. — Послушай, — в голосе Генри вдруг проскользнула тревога, — не пойми меня неправильно, но тебе лучше уйти. — Почему? — Что если мадам Каррер увидит, как ты поутру выходишь из моей комнаты? По городу поползут слухи, и твоё честное имя может пострадать. — Мне нет никакого дела до сплетен, — зевнув, пробормотала она в ответ. — Есть ещё одна причина, — Сваммердам запнулся, и Мари-Анж затаила дыхание. Ей почему-то показалось, что Генри готовится сказать нечто чрезвычайно важное, — дело в том, что я очень плохо сплю. — Что? — У меня бывают… скажем так, кошмары. Честное слово, я совсем не хочу доставлять тебе этим беспокойство. Мари-Анж видела его бледное измождённое лицо, выступающие скулы. И как она раньше не обращала внимание на тёмные круги под немного покрасневшими глазами? — До чего же ты устал, — прошептала она сокрушённо, — но ты теперь не один. Не бойся, я прогоню любых призраков ночи… Не принимая возражений, она крепко обняла его, прижавшись к худой плоской груди. В конце концов он уступил, слишком вымотанный за последнее время, и они уснули, наслаждаясь уютом маленького ложа. До самого рассвета Мари-Анж прислушивалась к малейшим изменениям ритма биения мужского сердца. Как только он сбивался, тоненькая женская ручка принималась нежно поглаживать лицо и шею Генри, а ласковый голос бормотал слова поддержки и утешения. И стон замирал на его губах, а дыхание становилось ровным и глубоким. Мари-Анж проснулась с первыми лучами солнца и почувствовала странное, непреодолимое желание выйти на улицу и проверить, что этой ночью небо не рухнуло на землю, трава по-прежнему зелёная, а птицы на деревьях поют, а не мяукают. Почему-то по-детски мечталось, что всё вокруг перевернётся с ног на голову, так же, как её внутренний мир. Генри спал крепко и даже не пошевелился, когда она сползла с кровати и, прошлёпав босыми ногами по ледяному полу, подошла к небрежно брошенному вечером платью, быстро оделась и тихо вышла в коридор. Те же цветы, что и накануне, встретили её прежним благоуханием. На улице было сыро и промозгло. Сразу захотелось вернуться обратно и свернуться клубочком рядом с надёжным мужским плечом, но Мари-Анж, пересилив себя, спустилась по ступенькам и пошла навстречу новому дню. Бледное солнце едва забрезжило на горизонте, но плотные облака, затягивающие небо, скорее всего, не позволят ему сегодня как следует отогреть остывшую за ночь землю. Главная дорога впереди оказалась перегорожена, что было удивительно для столь раннего часа. Около двух десятков человек, большинство из которых находились на службе у Пейраков, сновали вокруг трёх телег, запряжённых парами лошадей, натягивая и закрепляя поверх всякого скарба огромные льняные полотнища. Мари-Анж разглядела несколько бочонков, охотничьи ружья, кирки и какие-то длинные, скрученные в спирали железные трубки. Последняя повозка была к тому же завалена сеном. Сзади к ней на длинных верёвках привязали двух коров. Небольшое стадо коз паслось чуть в стороне от дороги под присмотром чумазого мальчишки-подростка. Могло показаться, что кто-то из зажиточных горожан надумал переехать. Мари-Анж увидела мавра, прибывшего в Голдсборо накануне, а вскоре и графа де Пейрака, к которому конюший Жан подвёл поседланного жеребца. Жоффрей был одет по-походному просто: в высокие кожаные сапоги и накидку с капюшоном из грубой чёрной шерсти. За широкий пояс, туго обхватывавший талию, были заткнуты два пистолета с массивными серебряными рукоятками. Поглощённые своими занятиями мужчины не обратили на Мари-Анж никакого внимания. Только господин де Пейрак бросил на неё очень проницательный взгляд, от которого дю Лу непроизвольно порозовела. Ей вдруг показалось, что граф каким-то образом догадался, как и с кем она провела эту ночь. Не в силах побороть внезапное смущение, девушка едва заметно кивнула и, свернув в боковую улочку, быстро зашагала прочь.

***

Утро в лазарете принесло некоторое облегчение измученным мальчикам. Рвота прекратилась, и на бледных щеках появился румянец. Младший Кваху уже сидел в постели, набросив на голову одеяло и обхватив руками колени. Онорина, которая решила сегодня составить матери компанию, уселась подле него, и дети быстро нашли общий язык. Немного поспорив о ценности гладких разноцветных камешков, высыпанных девочкой на подол шерстяного платья, и являвшихся своего рода подарком выздоравливающему, они стали обмениваться короткими историями, подслушанными у взрослых. Склонившаяся над вторым юношей Анжелика краем уха слышала, как ещё неокрепший, немного осипший голосок пересказывает индейскую легенду, где в традициях древнего народа животные наделялись разумом и душой. Давным-давно не было у Дикобраза колючек, и повадился Медведь охотиться за его детьми. Старшего своего ребенка Дикобраз укрыл за огромным валуном, но Медведь учуял его и съел. Среднего Дикобраз спрятал в кроне высокого дерева, но Медведь залез по стволу и перегрыз ему горло. Когда враг напал на след младшего сына, Дикобраз решил, что надежды больше нет, и оставил его в кустах боярышника, прикрыв колючими ветками. Медведь сунул морду в заросли и взвыл от боли, когда острые иголки впились в его нос. Так он не смог убить детёныша, а Дикобраз подумал, что, если бы такое оружие всегда было с его детьми, им бы не грозила никакая опасность. Пошёл он к сыну небесного духа Нанабозо и попросил для потомков своих колючки, как у боярышника. С тех пор хищники боятся трогать дикобразов. Подобные сказки передавались в индейских семьях из поколения в поколение, ими поучали молодёжь беззубые старухи, греющие кости у больших костров. Анжелика чувствовала, что Онорина с особым трепетом и вниманием относилась к их историям, и её это немного тревожило. Если так пойдёт и дальше, вместо воспитанницы католического монастыря девочка станет больше походить на маленькую дикарку из племени абенаков. Брат Кваху крепко спал и был по-прежнему слишком слаб. Анжелика сделала ему компресс и капнула несколько капель настойки в приоткрытый рот. Индианка покинула госпиталь прошлым вечером и с тех пор не появлялась. На месте старухи, склонив голову, сидела Северина. В этот день она была чересчур тиха и задумчива. Это так не походило на всегда жизнерадостную и энергичную Берн, что Анжелика забеспокоилась. — Всё в порядке? Северина ответила не сразу. Скользнув грустным взглядом по подросткам, она повернула голову к окну, за которым недружелюбно серело пасмурное небо. — Просто задумалась, сколько было бы моему ребёнку сейчас, если бы не… Анжелика с удивлением посмотрела на молодую женщину. Казалось, что драма, случившаяся несколько лет назад в её жизни, осталась в прошлом. Но разве мать может когда-нибудь смириться с подобным? Даже она сама, имея всё, о чём можно только мечтать, купаясь во внимании и ласке любимого мужа, глядя, как с каждым днём растут и крепнут её дети, нет-нет, да и вспоминала перевернувшуюся от тряски карету и чувство страшной невосполнимой потери. Горевала она и о сыне Филиппа, чья одинокая могилка на холме казалась такой же брошенной, как и сам мальчик, которого при жизни родители не баловали вниманием. Сглотнув подступивший к горлу комок и пересилив навалившуюся тоску, она участливо погладила Берн по спине. Её горе принадлежало лишь ей одной, а у Северины было своё… За вечной весёлостью и бодростью девушки скрывалась тонкая, чувствительная душа, которая уже испытала немало страданий. — «Восходит солнце, и заходит солнце, и снова спешит к тому месту, где восходит».* Все проходит. Я верю, когда-нибудь ты родишь здорового малыша, подаришь ему любовь и тепло, и боль отступит. Северина посмотрела на Анжелику через плечо, но взгляд её стал немного расфокусированным, как бывает, когда человек, не замечая окружающих, уходит в созерцание чего-то, сокрытого глубоко внутри. — Я непременно должна вернуть Натаниэля, — произнесла она так решительно, что Анжелика не удивилась бы, если бы после этих слов девушка в своей привычной манере сорвалась с места и ринулась на поиски немедля. — Возможно, стоит отпустить прошлое? — осторожно спросила Анжелика. Жоффрей по её просьбе навёл во Франции справки о местонахождении Рамбура. Результаты оказались не слишком утешительными. Поместье ему вернуть не удалось — всё имущество после подавления восстания было передано католической церкви, а след молодого человека терялся в южных провинциях. На письмо Анжелики, если только он его получил, Натаниэль не ответил, и не было ни малейшего признака того, что он заинтересован в отношениях с юной Берн. — Вы же не отступились, — возразила Северина, обернувшись к госпоже де Пейрак, — я много думала о вашей истории. Всё было против вас, но вы не предали свою любовь, и теперь обрели счастье. — На это ушли долгие и не всегда лёгкие годы, — заметила Анжелика. Она не знала, как убедить Берн в том, что их чувства с Жоффреем и до разлуки были несоизмеримо глубже и искреннее, чем мимолётная встреча Северины и Рамбура, который, скорее всего, давно позабыл о случайной интрижке. Но сказать об этом прямо и не ранить девушку в самое сердце казалось невозможным. Анжелика надеялась, что спустя годы эти волнующие воспоминания отступят сами собой, не имея достаточной почвы для того, чтобы превратиться в навязчивую идею, но, как видно, упрямство было у Бернов в крови. — Мне всё равно, через что придётся пройти. Я готова на всё! — Глупенькая, — ласково прошептала Анжелика, — ты и сама не знаешь, о чём говоришь. — Знаю, — проникновенно ответила Северина, — мне холодно без него… — она передёрнула плечами. — Да это тебе не без него холодно, — рассмеялась Анжелика, — просто погода сегодня ужасная. Растопи-ка камин, согреем кровяных колбасок и пообедаем вместе. Анжелика поставила на стол корзинку с продуктами, которую предусмотрительно собрал для неё Тиссо, а Северина взяла несколько небольших поленьев и щепки для растопки. Позже она рассказывала, что ей показалось, будто дерево слишком скользкое на ощупь, и она решила, что оно отсырело. Но разгорелся камин превосходно. Лицо Северины обдало жаром, и она поспешила отодвинуться подальше. Тогда она увидела, как несколько крошечных искр брызнули на деревянный пол. С этого момента, по мнению девушки, начались самые настоящие чудеса: там, где падали светящиеся точки, сразу появлялся огонёк. Северина схватила кувшин с водой и вылила её на появившееся пламя, но оно не только не погасло, но разгорелось сильнее, как будто в кувшине была не вода, а масло. Анжелика бросилась на помощь, но от другой искры загорелась занавеска. Онорина и Кваху, открыв рты, таращились на Северину, которая продолжала безрезультатно бороться с вырвавшимся из очага огнём. Её собственная верхняя юбка уже задымилась, и Анжелика, не раздумывая, сдернула её с девушки. — Все на улицу, — крикнула Анжелика детям. Испанцы, дежурившие снаружи, почувствовав неладное, вбежали в лазарет. Двое из них быстро схватили в охапку детей и вынесли их на воздух. Альварес поднял второго индейца, а Анжелика вытолкала за дверь Северину. Взъерошенная, с перепачканными в саже руками и лицом Берн помчалась в город с громким криком: «Пожар!», а мадам де Пейрак, всё ещё отказываясь верить в столь внезапное несчастье, предприняла ещё одну попытку вернуться и попробовать всё исправить, но несколько сильных мужских рук удержали её. Всё, что ей оставалось, это смотреть, как пламя в очередной раз пожирает плоды её многодневных трудов.

***

Для разработки нового месторождения потребуется ещё немало сил и времени. Необходимо отобрать наиболее опытных рудокопов, проследить, чтобы они не слишком уставали и получали достаточное количество полноценной пищи и молока, а их семьи, если таковые имелись, могли переселиться ближе к карьерам. Освоение золотоносной породы — дело не из простых, но затраты наверняка окупятся. Стальные пружины, приобретённые в Европе для усовершенствования подъёмных механизмов, возможно, смогут укрепить дробильные машины, и неизбежные остановки в процессе переработки неизвестного минерала сократятся. Не мешало бы придумать ему название… Такие мысли занимали Жоффрея, пока он следовал в верховье Пенобскота во главе своего небольшого отряда. Из-под ритмично постукивавших копыт поднимались облака пыли и оседали светлой пудрой на стройных лошадиных ногах. Тракт, проложенный здесь сквозь густые леса Мэна, был достаточно широк для того, чтобы при необходимости на нём могли разминуться телега и всадник. Пейрак внимательно следил за тем, чтобы дороги содержались в приемлемом состоянии по крайней мере от начала весенних паводков вплоть до первых снегопадов, обеспечивая беспрепятственное сообщение между портом и ближайшими поселениями. Повозки, нагруженные всем, что могло бы пригодиться его людям на руднике Фарли, немного отстали. Непроходимые заросли, кишащие хищниками, тревожили скотину, и провожатым приходилось то и дело использовать длинные ивовые пруты, чтобы козы и коровы продолжали двигаться в нужном направлении. Горячие молодые кобылицы из конюшен Голдсборо не случайно заменили выносливых, но медлительных мулов. Жоффрей рассчитывал достигнуть цели уже к исходу второго дня, сделав привал всего на одну короткую ночёвку. Когда дорога переломится через вершину высокого холма и, резко вильнув вправо, поведет их вдоль сияющей ленты Пенобскота, темп можно будет увеличить. Кроме десятка рабочих и пары пастухов, которые должны будут оказать поддержку поселению, графа де Пейрака сопровождали Куасси-Ба, Жан ле Куеннек и Лаймон Уайт. Немой англичанин явно не был приспособлен к городскому шуму и откровенно скучал по рудничному делу. Теперь его желание уехать вглубь континента, подальше от портовой суеты, будет удовлетворено. Решение отправиться в это маленькое путешествие было принято Жоффреем вчера вечером, и, благодаря расторопности и исполнительности его преданных помощников, которые засветло приступили к сборам, им удалось выехать в путь уже с рассветом. Неожиданно первой о его отъезде заговорила Анжелика. Она была очень убедительна, доказывая, что он не должен пренебрегать возможностью заняться тем, к чему всегда тяготел его жаждущий новых познаний ум. Выслушав её жаркую речь, во время которой она в возбуждении ходила взад-вперёд по комнате, Жоффрей, не удержавшись, пошутил, что ещё немного и он начнёт подозревать, что ей отчего-то стало необходимо срочно отправить мужа подальше. И сам же рассмеялся, когда она замерла на полуслове, изумлённо изогнув тонкие брови. В моменты, подобные этому, она так смешно по-детски терялась, что он переставал видеть в ней ту опытную, сильную и мудрую женщину, которой она стала, и перед ним из тумана воспоминаний возникал образ юной и чистой невесты из Пуату. То, что Жоффрей услышал под окнами трактира в тот грозовой день, подобно фрагменту витражного стекла, дополнило мозаику лет, прожитых Анжеликой вдали от него. Слова жены на многое пролили свет. Кто бы мог подумать, что почти совсем стершаяся из памяти история ларца с ядом сыграла когда-то роковую роль в их жизнях и повлекла за собой цепочку драматичных событий, в которой арест графа де Пейрака стал следствием как коварства Фуке и подозрительности короля, так и его собственной беспечности. Уже не впервые покров одной из тайн его жены слетал случайно, обнажая старые раны. Но Жоффрей больше не хотел бередить их. Прежде, когда они только встретились после долгой разлуки, он желал знать об Анжелике абсолютно все, но сейчас это уже не имело значения. Он давно понял, как много значил для нее все эти годы, а остальное было её правом на сокровенный сад. Возможно, когда-нибудь, когда их жизни перестанут мчаться галопом сквозь сотрясающие мир громы и молнии, наперекор ветрам истории, наступит время откровений, и супруги де Пейрак, расположившись напротив камина где-то в Америке или в Тулузе, или Бог знает где ещё, смогут без сожалений и страха взглянуть на прошлое, подобно тому, как смотрят покорившие вершину путники на расстилающуюся перед ними равнину. Пока же Жоффрей вновь удалялся от своей единственной возлюбленной, оставляя её перед лицом незримых опасностей. Собственный интерес к очередному природному сокровищу, открытие которого милостью небес выпало на его долю, на самом деле, был далеко не единственной причиной покинуть Голдсборо столь поспешно. Годы, когда он готов был мчаться на край света, чтобы стать свидетелем чего-то необычного, или ночевать в лаборатории, вновь и вновь экспериментируя, подвергая сомнению всё, чему учили в университетах, давно миновали, и Жоффрей не испытывал горечи по этому поводу. Главное, что двигало им, было желание посетить раскинувшиеся на обширной территории поселения Мэна до исхода лета. До него уже доходили сведения, и Куасси-Ба только подтвердил их, о том, что печальный опыт Вапассу встревожил и возмутил протестантов и на других рудниках. А на Фарли кое-кто даже начал поговаривать о переезде в Англию. Его люди не должны были чувствовать себя покинутыми, особенно в свете последних событий. Потеря бдительности могла обойтись очень дорого. Не помешает также усилить охрану фортов и пополнить запасы оружия и пороха. Зима, проведённая в самом сердце Франции — Париже, в непосредственной близости от королевского дворца, за прочными стенами которого вершились судьбы не только колоний, но и целого народа, обнажила для Жоффрея те глубинные противоречия, в которых медленно, но неотступно увязала страна. То, что на свободных американских берегах воспринималось, скорее, как сплетня, в Старом Свете обрело вполне чёткие очертания неотвратимого будущего. Людовик всё меньше прислушивался к мнению своих министров и всё более стремился к неограниченной власти не только во Франции, но и во всей Европе. Даже Кольбер не имел на него прежнего влияния. Отмена Нантского эдикта была всего лишь вопросом времени. Что за этим последует? Кровопролитные восстания с жестокими расправами, насильственное обращение в «правильную» веру и массовое бегство гугенотов за пределы их родины, и, как следствие, тысячи искалеченных судеб. Океан, разделяющий Старый и Новый свет, увы, не способен был оградить жителей Канады от трагедий, на которые Король-Солнце обрек французский народ, и людей, подобных Горреста, неспроста направляли в колонии. Они, словно ядовитые ростки, призваны отравлять свободный воздух Америки, заражая его враждебными настроениями. Вапассу явилось ярким тому доказательством. Надеяться, что семья де Пейрак сможет оказаться в стороне от грядущих событий, было бы слишком наивно. Среди тех, кто работал и жил на их землях, разбросанных по двум материкам, были как гугеноты, так и паписты. Встречались также и представители других религий, и даже те, кто открыто богохульствовал, отказываясь от покровительства какой-либо церкви. И всех этих разных по мировоззрению людей требовалось содержать в справедливом мире, вовремя пресекая любые склоки, разрешая споры и недопонимания. Итак, Голдсборо приходилось покидать. И как раз в то самое время, когда месье Сваммердам, по непонятным пока причинам, затаивший зло на Анжелику, только и ждет удобного случая, чтобы нанести очередной удар. В этом была доля риска, и Жоффрей не мог заставить себя перестать волноваться. Будь у него надежда, что этот таинственный недруг уедет в Гарвард, не осуществив свои коварные замыслы, Пейрак бы и сам повременил с отъездом. Но от места в первом караване Генри отказался, заявив в своей равнодушно вежливой манере, что жизнь в Голдсборо оказалась намного приятнее, чем он предполагал, и со стажировкой в университете можно повременить до осени. Это лишний раз убедило Жоффрея в том, что Сваммердам не намерен отступать от своей истиной цели — извести его жену. Перед отъездом граф снова взял с Анжелики клятву быть предельно внимательной. Во время его отсутствия не двое, а четверо гвардейцев должны были неусыпно следить за её безопасностью. Кроме того, Жоффрей переговорил с Патюрелем, чтобы тот также оставался настороже. Ни капли не успокоившись после всех этих действий, граф де Пейрак направился на запад своих владений, рассчитывая не позднее, чем через десять дней вернуться обратно. Сзади послышалось недовольное мычание коров, которые начали подъем на последний на пути и самый высокий холм, конь же Жоффрея уже остановился на его вершине. Впереди, под грустью нависших облаков, мимо синеющих в дымке лугов с опущенными в унылом согласии с погодой головками диких цветов, стальным кинжалом вонзалось в горизонт широкое русло Пенобскота. С этого места, если оглянуться, можно было увидеть почти всю бухту Французского залива и расположившийся на склоне Голдсборо. Пейрак повернулся в седле как раз в тот момент, когда Куасси-Ба закричал: — Каспадин! Смотри! Над оставшимся позади городом стелился густой дым. Возвышенность, на которой находился госпиталь, полностью тонула в его чёрных клубах, только католический крест, установленный чуть в стороне, время от времени показывался тёмным зловещим очертанием. – Вот дьявол! – воскликнул Жоффрей и, пришпорив коня, помчался галопом мимо остановившихся в растерянности людей. * Ветхий Завет: Книга Екклесиаста