Кто ты?

      Ясный погожий день сменил тихое туманное утро. Голдсборо погрузился в пучину повседневных забот. Десятки рыбаков вышли на промысел, и просмоленные борта их небольших лодок то тут, то там темнели на голубом фоне неба и воды, слившихся на горизонте. Какое-то торговое судно, судя по флагам, английское, бросило якорь слева от каменной гряды, глубоко вдававшейся в залив, но сейчас едва заметной из-за прилива, и побережье быстро заполонили торговцы. Они разложили медную посуду, глиняные горшки и прочую домашнюю утварь на наспех сколоченных лавочках, а иной раз и просто на песке, быстро собрав вокруг себя толпу любопытных индейцев и крикливых женщин со снующими повсюду проказливыми детьми. Хозяйственные горожане выносили на солнце набитые сухими водорослями матрасы и развешивали их на заборах. Звонкие голоса ребятишек, кудахтанье домашних кур и крепкая мужская брань сливались в единый голос оживлённого американского поселения.       Тёплый ласковый ветер лениво шелестел листвой в небольших рощах на склонах холмов, зелёными островами дрейфующих в море бревенчатых домов колонистов. Воздух наполнился запахами цветов, но не такими душными, как в знойный летний полдень, а лёгкими и свежими, похожими на благоухание надушенных волос юной девушки. Мари-Анж медленно брела вдоль ручья с корзиной, полной золотарника. Это растение, для большинства людей не представляющее особой ценности, в изобилии росло по обочинам дорог и вдоль изгородей. А на открытых пространствах изогнутые кисти мелких цветов и вовсе сливались в сплошное жёлтое поле. Благодаря тётушке Мари-Анж узнала, что трава золотарника, которую крестьяне считали сорной и безжалостно вырывали со своих грядок, обладает очень сильными противовоспалительными свойствами, и, если собрать её в начале лета, высушить, а затем растолочь, полученным порошком можно лечить почечные спазмы. Мари-Анж уже не раз помогала пополнить запасы медикаментов в госпитале на холме, не считая за труд прихватить с собой на прогулку корзинку и, помня наставления мадам де Пейрак, наполнить её тем, из чего умелые руки впоследствии сделают целебные отвары и сиропы. Торопиться девушке было некуда, и она иногда останавливалась, чтобы полюбоваться вспышками света посреди пушистых барашков волн Французского залива, над которым с пронзительными криками кружили белоснежные чайки, по очереди пикирующие, чтобы выхватить из воды серебристую рыбку. Сквозь кружевные просветы молодых клёнов показался пустынный участок дороги, изгибающейся рыжей змеёй у подножия холмов. Из-за поворота появилась чета де Пейрак. Супруги шли в одиночестве, тесно прижавшись друг к другу. Смуглая ладонь Жоффрея с длинными, унизанными кольцами, пальцами покоилась на плече жены. Он что-то говорил, немного наклонив голову к её лицу. Анжелика внимательно слушала, иногда чуть заметно кивая, устремив взгляд себе под ноги. Почему-то эта сцена показалась Мари-Анж очень личной, почти интимной. Впервые с тех пор, как поселилась в Голдсборо, она увидела в Жоффрее и Анжелике не влиятельных господ, признанных хозяев жизни, а просто мужчину и женщину, которые воспользовались случаем, чтобы немного отдохнуть от возложенных на них обществом обязанностей и побыть какое-то время в уединении. Внезапно Пейрак громко расхохотался, а тётушка изобразила притворную обиду и даже попыталась сбросить его руку и отстраниться, не слишком, впрочем, убедительно. Несколько секунд она старалась держать губы плотно сжатыми, но не выдержала и тоже рассмеялась, спрятав лицо у мужа на груди. Какое-то время супруги стояли, замерев в объятиях друг друга, а потом Анжелика подняла голову и вся подалась навстречу Жоффрею. Никогда прежде Мари-Анж не видела такого долгого поцелуя! Тело графини изогнулось, прижимаясь к высокой мужской фигуре. Белые костяшки её пальцев отчётливо выделялись на чёрном сукне графского плаща, когда она с силой сжала плечи де Пейрака, а его раскрытые ладони скользили по её спине от лопаток до бёдер и обратно, страстно прижимая к себе полностью покорное ему тело. Мари-Анж чувствовала себя ребёнком, подсматривающим в замочную скважину за взрослыми. «Выходит, это и есть любовь! – подумала она. – Обыкновенная земная любовь, в безмятежном сиянии которой способны поблекнуть и власть, и богатство». Мари-Анж вдруг задумалась, хотела ли она когда-нибудь оказаться на месте Анжелики. Было бы, наверное, здорово идти вот так вдоль кромки моря рядом с любимым мужчиной, чувствовать его близость, тепло его руки, слушать родной голос, а потом, когда разговоры наскучат, целоваться так, словно на всём белом свете нет никого, кроме вас двоих. Смутный образ молодого человека в её воображении преобразился и неожиданно принял черты Генри Сваммердама. Но когда она постаралась придать его лицу то проникновенно-внимательное и чарующе-страстное выражение, которое видела у де Пейрака, едва не прыснула со смеху. Нет, Генри был совершенно на него не похож. Рядом с такими мужчинами, как Жоффрей, сердце то замирает, то пускается вскачь, ладони потеют, и ты теряешься, чувствуя, что уже не вполне владеешь собой, и нечто внутри тебя, против собственной воли, начинает подчиняться другому человеку. С Генри же всё было иначе. Прежде всего, с ним было легко. Так, как бывает легко только с самыми близкими людьми, когда нет необходимости думать, прежде чем что-то сказать, и можно молчать, не опасаясь, что это будет выглядеть невежливо. В воображении Мари-Анж с неожиданной чёткостью возникла картина её возможного будущего: Они вместе с Генри сидят спиной к спине на песчаной отмели. В отдалённом шипении волн слышится дыхание океана. Несущий морскую свежесть ветерок спутывает их волосы, угольно-чёрные и золотистые. Мари-Анж молчит, жмурясь от солнца, и чувствует, как абсолютное спокойствие и безграничная свобода наполняют всё её тело счастьем. Её пальцы медленно ползут по горячим песчинкам, чтобы встретиться с пальцами Генри, а голова откидывается ему на плечо. – Как чудесно, – шепчет Мари-Анж, едва шевеля губами. – Да, зрелище и впрямь завораживает, – ей кажется, что Генри при этих словах наклоняется вперёд. Мужское плечо ускользает, и девушка чуть не падает, потеряв опору. Обернувшись, она видит, как Сваммердам покачивает перед глазами пузатую банку из толстого стекла с мутной вонючей жидкостью, в которой плавают какие-то скользкие кишки, напоминающие земляных червей. – Эти крысиные внутренности были залиты спиртовым раствором более двух месяцев назад, и, взгляните, они выглядят совершенно свежими! Мари-Анж звонко рассмеялась и тут же зажала рот ладонью: ей совсем не хотелось, чтобы её обнаружили. Но опасения девушки были напрасны: пока она грезила наяву, супруги де Пейрак уже ушли. Вместо них на дороге появилась крестьянская телега. Смотреть, как упряжной мул, ритмично переставляя мускулистые ноги, тянет повозку, гружённую деревянными сваями, было не так интересно. Мари-Анж собралась продолжить прогулку и уже почти повернулась к заливу спиной, когда заметила на высоком утёсе всадника. У дю Лу всегда было отличное зрение, но на этот раз она прищурилась, решив, что собственные глаза её подвели. Лицо человека было почти такое же чёрное, как и вороной конь под ним, а на голове высилось странное высокое сооружение из некогда белой ткани. Нельзя сказать, что мавры были такой уж редкостью в этих местах, но этот выглядел особенно внушительно и слегка устрашающе. Он поднялся на стременах, осмотрелся и пустил лошадь галопом прямо по направлению к форту. В то же время с другой стороны к дому Пейраков стремглав промчалась Северина Берн. «Вряд ли Анжелике и Жоффрею суждено будет сегодня уединиться», – немного отстранённо подумала Мари-Анж.

***

– Нет уж, в это я никогда не поверю! – хохотала Анжелика, упав в мягкое кресло возле погашенного в этот час камина. Жоффрей встал напротив, облокотившись о массивный дубовый стол, где за ужином соберётся всё их немалое семейство и, возможно, кто-то из близких друзей. После отъезда Ломени Пейрак, как мог, старался развеять мрачное настроение жены, развлекая её забавными историями, свидетелем которых ему приходилось быть во время своих многочисленных странствий. Теперь он с радостью наблюдал за тем, как порозовели от смеха щёки Анжелики, а глаза в обрамлении длинных ресниц беззаботно заблестели. – А между тем, я лично был свидетелем, как один горе-путешественник выложил за этот сломанный компас целое состояние, – Жоффрей закашлялся от смеха. – Вообразите, эта легенда о стрелке, указывающей путь к самому желанному, обросла вскоре такими подробностями, что мой друг истратил весь свой запас испорченных приборов и начал вырезать подделки из обычного дерева. – Ванерейк, конечно, тот ещё плут, но это уже слишком! Неужели моряки не догадывались о том, что он просто водил их за нос? – Люди порой столь наивны, тем более, когда дело касается такой зыбкой и недосягаемой сущности, как счастье, – Жоффрей покачал головой. – А вы бы сами не хотели иметь подобную вещицу? Разумеется, если бы она работала. – О, в моём случае стрелка всегда указывала бы в вашу сторону, моя дорогая. Что, конечно, было бы весьма удобно, ведь порой вас бывает так сложно найти! Они прервали беседу и одновременно повернулись к дверям, когда услышали немного хриплый с дороги голос мавра: – Каспадин, каспажа, – Куасси-Ба низко поклонился, почти коснувшись своим высоким тюрбаном пола. Анжелика, узнав старого друга, с радостью бросилась ему навстречу. Жоффрей же, после приветствия настороженно спросил: – Что-то случилось на руднике? Дело в том, что пару лет назад, уезжая с семьёй в Вапассу, граф поручил Куасси-Ба возглавить работы на одном из своих рудников, а именно Фарли, располагавшемся недалеко от изгиба Пенобскота. К этому времени владения де Пейрака настолько разрослись, что ему стало трудно успевать везде и всюду. А мавр отлично знал рудничное дело, к тому же пользовался у людей Жоффрея большим авторитетом как самый преданный слуга, ставший для Пейраков почти членом семьи. Куасси-Ба превосходно справлялся с возложенной на него миссией, под его руководством рудник процветал, и вести из Фарли приходили самые оптимистичные. Распрямившись, он улыбнулся, сверкнув жемчужно-белыми зубами, и приподнял правую руку, в которой держал прочный холщовый мешок, перетянутый верёвкой. В нём, судя по всему, лежало нечто тяжёлое, потому что вены на руке мавра надулись от напряжения. – Позволь, каспадин, – произнёс он, указав на стол, и Жоффрей посторонился, пропуская его. Куасси-Ба поставил свою ношу в центре стола с глухим стуком и, развязав узел, помедлил с мгновение, будто добавляя торжественности моменту, а потом аккуратно расправил края ткани, явив взорам супругов де Пейрак огромный бесформенный булыжник. Анжелика от удивления открыла рот, но не нашлась, что сказать, и перевела изумлённый взгляд на Жоффрея, который уже склонился над камнем и с величайшим вниманием принялся его разглядывать, осторожно ощупывая пальцами едва заметные на сером фоне прожилки цвета потемневшей латуни. – Эта порода даёт золота в полтора раза больше против известного нам сильванита, – с гордостью сообщил мавр, – мы наткнулись на неё две недели назад. Я хотел, чтобы ты, каспадин, сам увидел. Но она значительно твёрже, и мы постоянно ломаем о неё жернова дробилок. Анжелика заметила, как загорелись при этих словах глаза Жоффрея. Это была его тайная страсть – вечное стремление к открытию чего-то нового, скрытого в недрах земли, которую графиня де Пейрак обнаружила у мужа ещё в беззаботные годы в Тулузе. В то время в подобных ситуациях Анжелика порой чувствовала обиду. Теперь же она отметила, что больше не испытывает былой ревности, видя, как Жоффрей, полностью забыв про неё, поглощён изучением доселе невиданного минерала и расспрашивает Куасси-Ба обо всех подробностях и местах его обнаружения. В конце концов, что может быть приятнее, чем видеть любимого человека таким воодушевлённым? И так ли важно, что на этот раз не она стала тому причиной? Сама Анжелика не замечала в грязном булыжнике посреди обеденного стола ничего особенного, но из уважения к столь ценной находке, тоже погладила пальцем его местами гладкую прохладную поверхность. Жоффрей достал из специального футляра увеличительное стекло и осмотрел экземпляр породы, не пропуская ни миллиметра. Тем временем дверь снова распахнулась, и на пороге появилась запыхавшаяся Северина. Она быстро поприветствовала присутствующих и, повернувшись к Анжелике, выпалила: – Мадам, вы срочно нужны в лазарете! Анжелика с сожалением посмотрела на Жоффрея. Бросив на неё быстрый взгляд, он кивнул, давая понять, что слышал и не возражает, чтобы она занялась своими делами.

***

      Быстро шагая по дороге к госпиталю, мадам де Пейрак рассеянно слушала рассказ Северины о двух напившихся до беспамятства подростках и в то же время думала о муже. Разумеется, ему сейчас не терпится оказаться на руднике и самому наладить добычу нового минерала. Но она также была уверена, что Жоффрей ни за что не оставит её одну в такое время. Однако для неё самой мысли о возможной разлуке не казались столь ужасными. Конечно, абсолютно счастливой она чувствовала себя лишь в крепких объятиях мужа и больше всего на свете желала бы не покидать его никогда, но всё же… Вряд ли поездка на Фарли заняла бы больше недели или двух. И это была отличная возможность подарить Жоффрею то, чего ему так не хватало в последние годы, когда он принёс свой гений в жертву безопасности и спокойствию семьи. Что же до Сваммердама и его козней, они отнюдь не пугали Анжелику. Не она ли минувшей зимой одержала победу над холодом и голодом, сохранив жизнь и здоровье детей Жоффрея? Не она ли остановила отряд Ломени-Шамбора, не дав ему пройти дальше к побережью и уничтожить плоды многолетних трудов её мужа? И не она ли нашла путь к сердцу одного из самых непримиримых своих врагов – отца д’Оржеваля? Та зима укрепила её веру в собственные силы, и она чувствовала, что способна постоять за себя. Вдобавок, она всё ещё оставалась под надежной охраной дона Альвареса и его гвардейцев. В этот раз они так же, как и всегда, без каких-либо напоминаний покинули свой пост у входа в форт и молча последовали за своей хозяйкой, отстав на несколько шагов, чтобы не причинять ей лишних неудобств. Но можно было не сомневаться, что испанцы каждую минуту оставались начеку, готовые отразить любую атаку. Возле дома Бернов Северину окликнул Габриэль. Девушку просили помочь с накопившимися домашними делами, и Анжелика распрощалась с ней до вечера. На повороте дороги Анжелика догнала мадемуазель дю Лу. Мари-Анж так глубоко задумалась, растирая тонкими пальцами стебелёк золотарника, что какое-то время не замечала идущую рядом мадам де Пейрак. «Какая же она красивая», – подумала Анжелика. На коралловых губах играла лёгкая улыбка, полуприкрытые за длинными ресницами глаза смотрели отрешённо, как будто не видя, что творится вокруг. Молодое лицо словно светилось изнутри. Анжелике пришло в голову, что так сияет женщина, чьё сердце наполнено любовью. Эта мысль заставила её кое-что вспомнить: она ведь обещала себе предостеречь племянницу от излишне близкой дружбы с месье Сваммердамом. Если её выводы верны, вполне возможно, что уже слишком поздно. – Здравствуй, Мари-Анж, – как можно беспечнее сказала Анжелика. – Добрый день, тётушка, – ожидаемо вздрогнув, откликнулась дю Лу. – О, я вижу, ты даром времени не теряешь! – Анжелика указала на корзинку, доверху заполненную целебными растениями, – С такими помощницами, как вы с Севериной, жителям Голдсборо никакие недуги будут не страшны. – Без вас и Генри это всего лишь трава, – улыбнулась Мари-Анж. – Генри? – Я хотела сказать месье Сваммердама. Ведь он также немало делает для госпиталя. Анжелика постаралась скрыть свои эмоции за нарочито равнодушным тоном: – Да, он определённо талантлив и образован, но не думаю, что тебе стоит слишком привязываться к нему. – Вы тоже считаете его опасным? – и в ответ на изумленный взгляд Анжелики она пояснила, – Кантор уже советовал мне держаться от него подальше. Мари-Анж отбросила измятый цветок в сторону. Анжелика мысленно поблагодарила сына за предусмотрительность, однако, проследив, как нахмурились безупречно очерченные брови племянницы, придав молодому лицу строгий вид, отметила, что он мало преуспел в своём стремлении. – Дело не в этом, – мягко заметила она, – просто месье Сваммердам не задержится в Голдсборо надолго. Вскоре он отправится в Гарвард. – Почему бы мне не последовать за ним? Анжелика не успела ответить, потому что они уже подошли к дверям лазарета. Дон Альварес и Педро встали по обе стороны от входа, а женщины вошли внутрь. Генри и Кантор стояли у противоположных стен лазарета, разделённые тесным пространством, и сверлили друг друга немигающими взглядами под непрерывный аккомпанемент рвотных спазмов подростков-индейцев. Несчастные юноши полулежали на соседних койках, свесив головы над одной на двоих лоханью. В углу на табурете, поджав под себя ногу, сидела пожилая женщина и, бормоча что-то себе под нос, пыталась раскурить длинную трубку. Мари-Анж тепло улыбнулась сперва Генри, а затем Кантору, и, бросив быстрый взгляд на больных, отвернулась от малоприятного зрелища к широкой скамье, где начала неторопливо раскладывать на просушку свой золотарник. Анжелика заглянула в подставленную пациентам посудину, и увиденное её не обрадовало – слизь едва закрывала дно. Это было скверно. – Как давно вы дали им рвотный корень, месье Сваммердам? – спросила Анжелика, подойдя к столу с лекарствами и открыв несколько баночек с порошками. – Сорок минут назад. – А мяту добавляли? – Я не счёл это нужным. Мята может лишь облегчить процесс опорожнения желудка, но, по сути, она бесполезна. Анжелика недовольно поджала губы, но спорить не стала. Вместо этого она вручила обоим подросткам по кружке чистой родниковой воды и велела, невзирая на постоянные приступы тошноты, выпить всё до конца. Когда она проходила мимо старухи, услышала ее скрипучий голос: – Стерегись его, – индианка буравила Генри неподвижным взглядом. – Почему? – тихо спросила Анжелика на наречии абенаков, непроизвольно повернувшись в сторону Сваммердама, который, казалось, не догадывался о том, что стал предметом разговора, и разглядывал нечто, заинтересовавшее его в лохани, поддев это длинной палочкой. – Его душу пожирает злой дух, – зловеще прошептала старуха и, затянувшись трубкой, скрылась за облаком густого дыма. – Мадам де Пейрак, – Генри дождался момента, когда Анжелика, закончив размешивать в стакане порошки, распрямилась и вытерла пальцы чистой тряпицей, – у меня кое-что есть для вас. Вернее сказать, для вашей дочери. У Анжелики тревожно сжалось сердце, когда Сваммердам развязал подвешенный к поясу мешочек и достал оттуда небольшой стеклянный флакон, а затем протянул его на открытой ладони. В её памяти сразу возник другой пузырёк из розового стекла, заключавший в себе отраву, и она с трудом удержалась, чтобы сохранить невозмутимость и не отшатнуться. Кантор пошевелился на своём месте, и ножны его шпаги царапнули по стене. – Что это? – спросила Анжелика деревянным голосом. – Глазные капли, – губы Генри сложились в улыбку, и на какое-то мгновение Анжелике показалось, что он разгадал причину её сомнений. – Я лично разработал рецепт. Вот, взгляните, – он вынул из кармана свёрнутый пергамент. В записях, сделанных косым убористым подчерком, угадывалась рука опытного исследователя. Для каждого ингредиента, помимо названия на французском, было указано наименование по-латыни, а также точное количество, способ и время подготовки. Подобной аккуратностью Анжелика овладела и сама с подачи Жоффрея. Она несколько раз перечитала ровные строчки, но, как и следовало ожидать, ничего подозрительного в них не нашлось. В поисках поддержки Анжелика перевела беспомощный взгляд на индианку, но старуха сидела с равнодушным видом, потеряв к одержимому духами лекарю и его склянкам всякий интерес. Зато Мари-Анж, оторвавшись от своего занятия, внимательно наблюдала за развернувшейся сценой. Анжелика по-прежнему не взяла флакончик. Тогда Сваммердам, продолжая улыбаться, шагнул к столу, где в специальной коробке хранились длинные узкие стеклянные трубочки, которые время от времени использовались для того, чтобы отмерить необходимое количество микстур. Генри достал одну, не переставая говорить: – Не могу гарантировать мадемуазель де Пейрак полного выздоровления, однако в любом случае моё лекарство никоим образом ей не навредит. Сейчас я это докажу. Специальным медицинским ножом с немного изогнутым лезвием он срезал с пузырька восковую пробку, и, зажав один конец трубочки пальцем, взял немного прозрачной жидкости. Затем, оттянув вниз правое веко, капнул несколько капель и быстро заморгал. – Теперь вы готовы поверить, что это не яд, мадам де Пейрак? – спросил он спустя минуту. – С чего вы взяли, что я вас подозреваю? – вопросом на вопрос ответила Анжелика, натянув на лицо улыбку. Она взяла лекарство и, вновь запечатав, спрятала в карман. Про себя она твёрдо решила, что не даст Онорине даже прикоснуться к этому флакону, а капли приготовит сама по рецепту Сваммердама, соблюдая все возможные предосторожности. – Благодарю вас, это очень великодушно с вашей стороны – потратить время и собственный опыт на такое благое дело. Генри только пожал плечами. А вот Мари-Анж наградила обоих Пейраков весьма красноречивым взглядом, и Анжелика поняла, что их с Кантором битва безнадёжно проиграна.

***

Наступил вечер. Мари-Анж возвращалась домой, с мрачным удовлетворением подогревая разгорающуюся в душе злость. Ни Кантор, ни тётушка даже не извинились перед Генри, между тем нельзя было не заметить ту неприязнь, которую он вызывал у семейства де Пейрак. И всё потому, что он решительно не был похож на других жителей Голдсборо. Он не рукоплескал, подобно им, благородному и проницательному уму графа, не водил дружбу с Кантором, и его общение с графиней не сопровождалось восторженными одами её красоте. Анжелика даже не хотела брать из его рук лекарство для дочери! И это при том, что Сваммердам едва ли не ночевал в её лазарете. Возможно, она просто-напросто завидовала его умениям? Это была совершенно абсурдная мысль, которая в другое время ни за что не пришла бы Мари-Анж в голову, но сейчас она ухватилась за эту идею, чтобы еще больше распалить свою ярость. "Трактир-под-фортом" уже погрузился в наступающие сумерки, и Карреры зажгли масляные фонари, закреплённые по обеим сторонам крыльца. На главную дорогу чёрными полосами легли длинные тени деревьев. Сжав кулаки, Мари-Анж смотрела, как мелькали под её башмаками тёмные и светлые пятна. Так и окружающий мир, ещё утром такой цельный и нерушимый, разбился в её сознании на два враждебных лагеря: с одной стороны – сверкающие в ореоле славы и богатства благородные де Пейраки, почитание которых уже, похоже, вошло у жителей Голдсборо в привычку, с другой – безродный сирота, воспитанный полубезумным учёным, всё преступление которого заключалось, по-видимому, в отсутствии этой самой привычки. Мари-Анж наступила на тень от куста акации и остановилась, переводя дыхание. Оказывается, всё это время она почти бежала, и поэтому добралась до трактира намного быстрее, чем ожидала. Мадам Каррер, стянув на груди тёплую шаль, стояла на ступеньках крыльца и смотрела вдаль. – Солнце садится в тучу, – сказала она словно самой себе, – завтра похолодает… Мари-Анж повернула голову к заливу и увидела, как круглый красный диск медленно скрывается за плотным серым облаком на линии горизонта. «Скоро станет совсем темно», – подумала девушка. Испытанный ей минуту назад гнев чудесным образом уступил место другому чувству, сперва робко зародившемуся в области сердца, а после стремительно охватившему всё тело. К ней пришло осознание того, что она должна сделать прямо сейчас, но как набраться на это смелости? Когда-то давно, ещё будучи ребёнком, она, узнав историю своего отца, спросила у него: – Папа, как же ты смог решиться покинуть Старый Свет? Ведь там оставалась твоя семья, всё, что тебе было дорого и знакомо, а впереди тебя ждала лишь неизвестность? Жослен дю Лу, оторвавшись от книги и немного удивлённо взглянув на дочь, спокойно ответил: – Тяжело принять решение, когда толком не понимаешь, что тебе нужно. Я же ЗНАЛ, чего хочу. А в этом случае и решать нечего – нужно просто действовать, полагаясь на судьбу. Мари-Анж втянула в себя вечерний воздух, и вместе с его ароматной прохладой в неё проникла спокойная уверенность. Она отбросила за спину длинные волосы и быстро поднялась по лестнице. Генри обернулся, когда Мари-Анж переступила порог его комнаты и молча закрыла за собой дверь. Не давая себе времени на раздумья, она быстро подошла к мужчине, сделала глубокий вдох, будто собиралась нырнуть в воду, и, привстав на цыпочки, прижалась губами к его сухим губам. Несколько мгновений, показавшихся ей вечностью, они просто стояли вплотную друг к другу, а потом она с восторгом ощутила, как на талию ей легли крепкие мужские руки.