Песнь песен

      Тонкие шпили старого замка Кайберлиф вздымались в небо так горделиво, будто нацелились вспороть низкое, просевшее брюхо осеннего неба. Гэвин ещё раз посмотрел на замок, полез в карман, достал уже порядком измятый пергамент и перечитал ровные строчки, написанные летящим убористым почерком. Чуть наклонные изящные буквы обильно украшали замысловатые завитушки, из-за чего на некоторых словах взгляд спотыкался, хотя текст был перечитан столько раз, что цитировать содержимое можно было на память.       Ничего нового в письме не нашлось, Гэвин вздохнул и спрятал пергамент обратно в карман. Наполненные холодной, безразличной вежливостью, бегущие строчки письма уведомляли о желании некоего господина Камски видеть в рядах стражи замка Кайберлиф любого солдата, вернувшегося с рубежей нашествия нечисти целым, невредимым и с наградой не меньше ордена пятой ступени.       Наград у Гэвина Рида было аж три. Две пятой ступени и одна третьей, за проявленную доблесть. Руки, ноги и прочие части тела тоже чудом остались при нём, но желания украшать собой чью-либо стражу не было. Выхода, впрочем, тоже.       Ибо, долечившись и вернувшись в Детройт, Гэвин обнаружил обугленный остов на месте собственного дома. Небогатые пожитки семейства Рид растащили добрые соседи и мародёры, а полагающиеся герою с тремя наградами выплаты, после вычета всех налогов, внезапно оказались не в силах окупать съёмную постель и желание вкусно пожрать три раза в день.       Вкусно пожрать Гэвин любил. Предложение господина Камски позволяло и пожрать, и ещё всякого сверху, только он не верил написанному ни капельки. Ну зачем высокородному господину понадобился солдат, вернувшийся с рубежей, и всенепременно с наградами? Байки послушать? Для разборок с нечистью ведьмаки есть.       – Помощь нужна?       Дружелюбный знакомый голос раздался за спиной так внезапно, что задумавшийся Гэвин едва не вздрогнул. Обернулся, не веря своим ушам, но слух его не подвёл. Лейтенант Хэнк Андерсон это был, собственной персоной, высоченный и широкоплечий, верхом на мышастом мускулистом жеребце. Только это был не совсем тот Андерсон, которого он видел полтора года назад. Не сломленный смертью жены и сына, без следов вечного запоя на лице. Почти такой, каким он был, когда Гэвин впервые увидел его, перешагнув порог департамента городской стражи.       – Хорошо выглядишь, Андерсон.       Андерсон нахмурился. Выглядел он действительно хорошо, будто неведомым колдовством скинул последние лет десять – не самые приятные лет десять, надо сказать – и щурился теперь на солнце. Гэвин оценил и уверенную, ровную осанку, и аккуратно подстриженную бородку, и забранные в хвост волосы, и свежую рубашку, и на короткий миг будто сам вернулся назад, в прошлое.       Тогда он так вляпался в Хэнка, мать его, Андерсона – вспоминать страшно.       – Рид, ты, что ли? – в голосе Андерсона сквозило неприкрытое удивление. Гэвин сразу вспомнил, что уж ему-то самому время точно не пошло на пользу, и помрачнел.       – А что, сразу не видно? – буркнул он в ответ, в красках представил, как сейчас выглядит на фоне цветущего лейтенанта, и помрачнел ещё больше.       – Да в том-то и дело, что нет, – Андерсон всё ещё недоверчиво хмурился, не отводя глаз. Оно и понятно, когда они последний раз виделись, Гэвина не украшал шрам через пол-лица и скулы не торчали, норовя пропороть тонкую бледную кожу, и седых волос на висках ещё не было. – Что ты тут делаешь?       – Видами любуюсь, – в том, зачем он прётся в самый глухой пригород Детройта, Гэвин и сам был не уверен. – А ты?       – А я теперь тут живу, – бесхитростно поделился Андерсон и махнул в сторону замка. – Башни видишь? Целый капитан стражи.       Как ни странно, но факт, что при дворе престранного Камски будет хотя бы одно знакомое лицо, как-то подбодрил. Гэвин полез в карман, выудил оттуда измятый пергамент и протянул Андерсону.       – Тут ответ на все твои вопросы.       Андерсон пробежался глазами по тексту, аккуратно сложил бумагу и вернул обратно.       – Так вот куда ты подевался на полтора года, – в лицо Гэвину он посмотрел уже с уважением. – Подвезти?       Флегматичный жеребец объедал придорожный куст и по виду ему было всё равно, везти одного всадника или двух, но Гэвин отрицательно помотал головой.       – Сам доберусь, тут же недалеко. Лучше скажи, что за фрукт этот Камски? На кой ему сдался кто-то, отличившийся на рубежах?       – Он... Странный, – Андерсон замешкался, не сразу нашёл нужное определение. – Но имей в виду, я буду очень рад видеть твою рожу в составе гарнизона.       – Чего это? – тут же насторожился Гэвин.       – Увидишь, – дружелюбно подмигнул Андерсон и пришпорил коня.       Они никогда особо не ладили. Сперва Гэвин смотрел в рот сияющему лейтенанту и вздыхал по углам, игнорируемый и страдающий, а потом эпидемия унесла две трети семьи Андерсонов и сияние кумира померкло. Доблестный лейтенант запил, забил на всё, стал раздражительным и угрюмым, Гэвин бесился за двоих, срывался на всех, кому было наплевать, а наплевать было почти всем. Обиднее всего было то, что, похоже, наплевать было даже самому Андерсону и очень вовремя лесная нечисть нарушила мирный договор. Гэвин перестал изливать бессильную ярость на стены департамента и на рубеже выплеснулся, кажется, весь. Хотя сейчас, когда он видел перед собой довольного жизнью лейтенанта – что-то всё ещё тлело глубоко внутри.       Гэвин смотрел ему вслед, пока фигурка всадника не растворилась в зелени непролазных елей на подступах к замковым воротам. Тогда он вздохнул, нервно почесал шрам, подтянул лямку рюкзака и продолжил свой путь.       С холма хорошо просматривались и горы, и озеро, между которыми ютилась крепость, а вот внизу ели так разрослись, что за их плотными кронами ничегошеньки видно не было, только кусочек дороги, убегающей вперёд, и всё. Ров у стены густо зарос кувшинками и лилейником. Из смотровых бойниц никто не выглядывал, толстенные замковые ворота были наполовину открыты. Утешая себя мыслью, что просто Андерсон велел их не закрывать, дожидаясь гостя, Гэвин шагнул во двор и огляделся.       Смутные, эфемерные и неясные подозрения навалились со всех сторон. Ворота оказались заклинены и, судя по толстому слою мусора, не закрывались вообще. В бойницах не то, что стражи или дозорных – даже пушек не стояло. В караулке прятался от ветра пухлый пожилой мужик, зябко кутался в меховой плащ, грыз яблоко и читал книгу. Визитёра он не заметил, даже когда тот подошёл к караулке вплотную. Вздрогнул на резкий стук, выронил и книгу, и яблоко, и с причитаниями полез под стол, добывать пропажу.       Гэвин терпеливо дождался, пока привратник подберёт выроненное, тщательно оботрёт яблоко о рукав, и постучал ещё раз.       – Да что такое, – мужик едва не выронил яблоко ещё раз и уставился на стучавшего с откровенной неприязнью. – Ты иди куда шёл, чего пристал?       Гэвин с удовольствием подумал о количестве пиздюлей, розданных капитаном Фаулером за подобную организацию охраны в родном департаменте, но вслух ничего не сказал. Развернулся и потопал дальше – от ворот уводила всего одна дорога, вымощенная камнем и кое-как расчищенная от опавших листьев.       Ступая по серо-зелёным камням, Гэвин смотрел на заросший, неухоженный сад, на стены – обветшалые, без опор, лестниц и укреплений, и начинал понемногу понимать, почему Андерсон будет рад видеть в гарнизоне ещё одно лицо, не понаслышке знакомое с муштрой и порядком.       – Вы Гэвин Рид, да?       На ступеньках широченного резного крыльца сидела маленькая девочка. Рядом с ней лежала огромная мохнатая псина, девочка чесала лобастую голову за ушами, собака довольно щурилась и зевала во всю пасть.       – Меня зовут Алиса. Следуйте за мной, я проведу вас к господину Камски.       Голос у маленькой Алисы был такой серьёзный, что Гэвин просто кивнул, проглотив насмешливые замечания, и помог маленькой провожатой открыть тяжеленную дубовую дверь; петли давно никто не смазывал, они адски скрипели и неохотно поддавались даже ему.       В замке было очень тепло и – неожиданно – светло. В рамах огромных окон вместо мутного цветного стекла сверкал тончайший горный хрусталь, в коридорах горели свечи. И на свечи, и на хрусталь потратилось, наверное, целое состояние, и у Гэвина в голове не укладывалось, как при таком достатке в замке может быть настолько убогая охрана.       Алиса вела его куда-то вглубь замка, мимо бесконечных стеллажей – он даже в городской библиотеке столько книг разом не видел, шкафы бесконечно тянулись вдоль широченных коридоров. Скользя взглядом по книжному изобилию, Гэвин предположил, что их путь лежит в замковую библиотеку или рабочий кабинет господина Камски, и ошибся.       Алиса привела его к бассейну. Кроваво-красная вода на первый взгляд была похожа на кровь, но, присмотревшись, Гэвин выдохнул – всего лишь облицовка рубедитом, однако, большой оригинал этот господин Камски.       Элайджа Камски как раз покинул бассейн, и хрупкая блондиночка протянула ему пушистый длинный халат. На вежливый стук хозяин поместья даже не соизволил обернуться, и Гэвин не стал стучать ещё раз, сложил руки на груди и прислонился спиной к резному косяку. С количеством замеченных странностей как раз удивительней было бы, веди себя загадочный Камски как-то по-другому, нормально.       – Имя?       – Гэвин Рид.       Глаза у Камски оказались холодные, словно зимнее озеро Сэнт-Клэр, промёрзшее до дна. Гэвин на всякий случай напрягся – не любил он таких острых, кинжальных взглядов, буравящих сразу душу.       – И кого ты, Гэвин Рид, видел на рубеже? – Камски отвернулся, словно потеряв интерес, но в голосе сквозило неприкрытое любопытство.       Вот тут Гэвин точно уверился, что всё, что от него требовалось – это побасенки про страшенных пограничных монстров, будущий хозяин ни бумаг не спросил, ни наград.       – Одну горгониду, – угрюмо ответил он. – Несколько стай крыланов, двух древней и мелкой нечисти без счёту.       – Своими руками убивал?       – Да уж не чужими.       Следующий вопрос должен был звучать «А как конкретно?», но Камски оказался совсем непредсказуемым и странным типом.       – Ты принят, – сообщил он, кутаясь в халат. – Хлоя, проводи его к Андерсону. Скажи, что я велю поселить в южной башне.       И бесшумно свалил, утопая босыми ногами в пушистом ковре, даже не оглянулся на своего нового стража.       Шагая по светлым, широким коридорам уже за Хлоей, Гэвин чувствовал себя настолько странно, что даже слов подходящих не находилось, чтобы разбавить какую-то гулкую звенящую пустоту в голове. Всё ещё находясь в этой лёгкой прострации, он выслушал наставления Андерсона – «Отоспись как следует, Рид, всё будет завтра!» – и, падая на свежезастеленную кровать южной башни замка Кайберлиф, смог найти в мозгах хотя бы одну внятную мысль.       Хорошо, что его поселили в отдельной башне, состоящей из единственной просторной комнаты. Хотя бы не перебудит половину обитателей воплями.

***

      Прохладный ветер приятно шевелил волосы на затылке, безбрежное голубое небо раскинулось от вздымающихся гор слева и терялось где-то в озере справа. Пахло морозцем, подступающим снегом, дымом – в саду Тина жгла сухие листья. Уставившись в небесную высь, Гэвин думал, что зима наступает, а значит, он почти месяц торчит в должности замкового стража.       И внятных слов, чтобы описать свою новую работу, у него всё ещё не находилось. Вопреки первому впечатлению, замок всё же охранялся, но состав этой охраны вызывал непреодолимое желание размашисто приложить ладонь к лицу.       Старик Бен Коллинз ушел на пенсию из городской стражи ещё год назад и поселился в караулке у ворот замка Кайберлиф. Тину Чэнь занесло в Детройт в составе экспедиции по поиску и уничтожению драконов, но драконов в этих краях отродясь не водилось, а Камски предложил настолько щедрое жалованье, – «За красивые глаза!» задорно смеялась Тина, – что никто бы не устоял. Крис Миллер что-то не поделил с наставником в клане ведьмаков и – по его словам – гордо ушёл сам, патрулировать обветшалые замковые стены.       В сухом остатке всего два человека имели к страже хоть какое-то отношение: донельзя благодушный Андерсон и потрёпанный на рубежах Гэвин Рид.       И за первую же неделю службы Гэвин нашел такое количество дыр в обороне, что волосы на затылке шевелились при мысли, что какая-нибудь продажная душонка окажется в курсе хотя бы половины из них, и замковой казной заинтересуются воры или разбойники.       Главные ворота крепости в самом деле не закрывались никогда. И не открывались, даже сам господин Камски, если выезжал с эскортом в Детройт, – пользовался запасным выходом, наравне с продовольственными подводами.       Замков на дверях не существовало в принципе – только хлипкие засовы, которые можно вынести одним хорошим пинком. Как при таких вводных никто до сих пор не покусился на такой лакомый кусочек – оставалось непостижимой тайной, невероятным, счастливым стечением обстоятельств.       Тут Гэвин почувствовал, как уголки губ разъезжаются в усмешечке. Вспомнилось, как на вторую же ночь он, любопытства ради, решил основательно проверить систему безопасности на прочность и облазил всю крепость, кроме личных комнат и сокровищницы. Беспрепятственно пробрался на кухню, где был застигнут управляющей Кэрой – она дала ему пряник и пожелала хороших снов. Меланхолично жуя лакомство, Гэвин совершил набег на библиотеку, наткнувшись на Хлою, на крепостной стене налетел на Алису, на конюшне едва разминулся с нелюдимым Ральфом... И везде, куда бы он не пошел – везде натыкался на кого-то неспящего.       В этом тоже крылась загадка. За прошедшие три с половиной недели он перезнакомился, наверное, со всеми обитателями замка, и до сих пор не мог точно сказать, сколько человек тут живёт. Взять хотя бы сестёр Трейси. Их, вроде бы, всего две, но Гэвин мог поклясться, что видел трёх или четырех девушек, каждая чем-то неуловимо отличалась от предыдущих, но выделить, чем конкретно, не получалось. А вот у Хлои сестёр не было, но он так часто на неё натыкался в самых неожиданных местах, будто их было десяток, не меньше.       Гэвин решил считать, что у него просто нервы шалят.       Отдельной строкой в длинном списке странностей проходило оружие. Привыкший к тому, как капитан Фаулер трепетно вооружал городскую стражу новейшими мушкетами, а возле переполненных пороховых складов боялись даже чихнуть лишний раз, на стенах замка Кайберлиф Гэвин чувствовал себя голым. Ему выдали лёгкий арбалет и связку болтов. Даже меч на поясе был его собственный и по спине сбегал холодок каждый раз, как доводилось наблюдать за разгрузкой очередной телеги. Всё время казалось, что сейчас бородатые лесорубы диковатого вида потащат из-под парусины копья и мушкеты вместо вязанок дров, а у него в руках только шестизарядный арбалет и за спиной пушка, нацеленная почему-то на озеро.       Пушка, кстати, вросла в замковую стену и направить её хотя бы на внутренний двор не вышло даже с помощью Андерсона. Спустя сорок минут топтания вокруг бесполезной пушки, весь скопившийся ахуй вылился на седую голову лейтенанта.       Андерсон выслушал. Задумчиво поскрёб аккуратно подстриженную бороду и веско произнёс:       – Угу.       И похлопал Гэвина Рида по плечу. Потом, конечно, беспощадно ржал, как сука, утирая невольно выступившие слёзы, хрипел «О господи, видел бы ты своё лицо, Рид!», а когда успокоился и посерьёзнел – просто развёл руками. Камски виртуозно отмахивался от всех рекомендаций, считал, что ничего не нужно менять, незапираемые ворота угнетали только Андерсона и Рида, и удивительной наивностью, граничащей с глупостью, страдали буквально все обитатели замка Кайберлиф.       – Просто делай своё дело, – вздохнул Андерсон, заканчивая изливать наболевшее в понимающие уши. – Я буду ставить тебя везде, где нужен острый глаз, будешь поближе к Камски и его гостям. И постарайся не слишком парить себе мозги, я едва не чокнулся за первые пару недель на посту. Попривык потом, правда...       Гэвин преисполнился скептицизмом по маковку, в своей жизни он привык плевать на многое, но к работе относился со звериной серьёзностью. Впрочем, Андерсон выглядел убедительно, говорил проникновенно и искренне, тлеющие в груди угли былых чувств источали приятный мягкий жар, и Гэвин честно попробовал не париться. И спустя неделю втянулся.       Без странностей и тут не обошлось. Оставленные в Детройте дела потребовали личного присутствия и на сутки пришлось покинуть замок Кайберлиф. За его стенами тревожность снова взвыла сиреной – как они, блядь, так живут вообще, куда смотрит Андерсон, почему в замке, полном незамужних, очень привлекательных молодых женщин, всего один ребёнок, и, кроме пожилого Бена, все молоды и полны сил… А потом он вернулся обратно, в свою угловую башенку и беспокойные вопросы без ответов растворились сами собой.       Если бы он мог посмотреть на себя со стороны, то внезапное неестественное умиротворение могло бы насторожить, но все тревоги растворялись в блаженной безмятежности каждое утро, стоило только глаза открыть. Подсевший на это неистовое спокойствие как на хороший наркотик, невротик и истеричка Гэвин Рид просто позаботился о том, чтобы никакие дела больше не отвлекали от беззаботной службы.       По утрам болтал с Тиной – их зона ответственности очень часто оказывалась смежной, и смешливая черноволосая девушка таскала ему горячий кофе в хитрой стеклянной колбе, слушала бесконечные байки с рубежей и охотно улыбалась не бог весть каким шуткам.       Щурился в полуденное небо, старательно не поворачивая головы, когда под обветшалыми стенами Андерсон что-то упорно втолковывал господину Камски; Андерсон горячился и быстро терял терпение, Камски холодно улыбался, отвечал мягко, но твёрдо, а когда оппонент готов был лопнуть от переполняющих эмоций – переводил всё в шутку парой фраз и удалялся.       Вечерами вполглаза следил, как господин Камски кружится в танце с Хлоей, пялился в бездонное небо, усыпанное колючими звёздами, особенно остро чувствовал внутреннее безграничное умиротворение и начинал понимать, откуда взялось непоколебимое благодушие лейтенанта Андерсона.       Лениво следил за гостем, посетившим замок. Маркграф Перкинс на фоне сонного благолепия выделялся уродливой кляксой: уставшее лицо, выдающийся нос с внушительной горбинкой, небрежная щетина на впалых щеках и щегольский плащ модного фасона. Несмотря на измотанный вид, маркграф смотрел холодно и цепко, острый взгляд вызывал инстинктивное желание напрячься и сжать руку на рукояти меча, поэтому на него Гэвин старался не пялиться. Пялился на сопровождающего раба. Темнокожий мулат с разноцветными глазами и правильными, мягкими чертами лица был очень красив, даже первые морщинки и застывшее на лице выражение смиренной обречённости его не портили.       Среди людей рабство давно было не в чести, но знатным господам, как оказалось, можно всё. Кожаный широкий ошейник с серебряными заклёпками вызывающе обхватывал жилистую шею, широкий ворот длинного плаща ничуть не скрывал постыдный атрибут неволи, раб таскался за своим господином будто привязанный и, когда они покинули замок – Гэвин вздохнул с облегчением.       В остальном всё быстро стало каким-то привычным, уютным и домашним, даже кошмары поблёкли. Совсем сниться, конечно, не перестали, Гэвин всё так же просыпался по ночам, дрожа, но горло уже не саднило от криков, и он быстро успокаивался, засыпал снова и высыпался, что было удивительнее всего.       Проснувшись и заступив на пост, любовался безбрежным небом. Вместе с холодным воздухом в лёгкие вливалось такое же безбрежное и холодное спокойствие, во дворе шуршала метлой Кара, расчищая садовые дорожки от опавших листьев, и все-все когда-то тревожащие, неправильные, странные вещи замка Кайберлиф становились естественными, безопасными и какими-то близкими, до дрожи родными.       А на исходе первого месяца к господину Камски опять пожаловали высокородные гости.