Песнь песен

      За спиной скрипнул снег. Он думал – это внимательный Ричард, но это оказался Маркус, и Гэвин замер, не поднимая головы, гадая, чего от него хотят и стоит ли проявить вежливость, положенную этикетом всем особам королевских кровей. В глотке застряло «Если ты Ричарда ещё хоть раз облапаешь, то я оторву тебе руки, не посмотрю, что ты король», но на эти слова у него не было права.       Маркус по-простому сел рядом на ступеньки, вытянул длинные мускулистые ноги. От нимба шло устойчивое, мягкое тепло.       – Ты выбрал правильную сторону, – сказал он, и Гэвин нервно выпрямился.       Никаких сторон он, вообще-то, не выбирал, о чём и хотел сообщить, даже посмотрел ему в лицо, но ничего не сказал, потому что у Маркуса были разные глаза, и зелёный лучился жизнью и внутренним светом, а в голубом раскинулось безбрежное небо, волновалось, штормило, плыло облаками, затягивало, он едва смог отвести взгляд.       – Сторону любви, – улыбнулся Маркус и потянулся ладонью, коснулся лица Гэвина, будто стирая что-то тёплыми пальцами с кожи.       Как раз по вспухшей линии рубца, оставленного когтями горгониды. Тут уж любой ступор спал, даже Ричард никогда не трогал его шрамы таким наглым образом, и Гэвин шарахнулся подальше, едва не свалившись с крыльца.       – Береги Ричарда, – попросил Маркус, поднимаясь. – Ему это нужно.       Гэвин мог бы сказать, что нервный человек как-то не очень хорошо сочетается с красивой крылатой гарпией, а безродный стражник-простолюдин с лордом-рыцарем, но ответа от него не ждали, Маркус ушёл, и он только выдохнул, потёр горящее лицо ладонями... Замер. Ощупал ещё раз – скулы, нос, щёки. От уродливого широченного рубца остался только маленький, чуть припухший шрамик на носу.       «Дивный народ».       Гэвин их не понимал. Посмотрел на двери, будто нарочно оставленные приоткрытыми, поднялся, но пошёл не в большой зал толкаться среди красивых и чужих нелюдей. Обошёл полукруглую стену, свернул в сад, срезал дорогу через лысую клумбу и открыл незапертую дверь южной башни.       Никто его вещи не трогал, и Гэвина встретил всё тот же бардак, который он устроил – подумать только, всего лишь этим утром, а будто вечность прошла с момента, когда он увидел на снегу трёхпалые птичьи следы. Он собрал разворошенную постель, пятна синей крови испарились, а оброненные перья остались, и он стряхнул их на пол, арбалет спрятал в сундуке, наткнулся на коробку с побегами разрыв-травы и задумался. Сгрёб тоненькие веточки в кулак.       – Зачем тебе столько, Гэвин?       Он вздрогнул от неожиданности, высыпал побеги обратно.       – Я в них спал.       Опирающийся плечом о косяк двери Ричард поднял одну бровь.       – Привычка, Ричи. На рубеже нечисть запросто могла пробраться в постель ночью и сожрать. Перед твоим визитом я не стал класть побеги в постель, хотел выглядеть нормальным. А когда ты успел спеть мне защиту? Почему я ничего не замечал до нашей с тобой ночи?       – Потому что в эту ночь я и пел, – Ричард легко включился в игру «вопрос на вопрос», он вообще легко подхватывал на лету неозвученное, понимал на интуитивном уровне. – Ты спал у меня под боком, такой растрёпанный, уставший, беззащитный, красивый... Я любовался тобой и пел. Тебе что-то снилось, ты хмурился...       – Любовался? – Гэвин привычно коснулся лица, намекая, что красота и он как-то не очень совместимы, и только потом вспомнил, что теперь вместо уродливого рубца остался только маленький шрамик.       – Я смотрю не на внешность, – улыбнулся Ричард, подошёл ближе, обнял. Он больше не хромал, и Гэвин потянулся к бинтам на шее, потянул за кончик, разматывая, хотел убедиться, что на месте ожогов и язв гладкая белая кожа, и ошибся.       На шее остались шрамы, и он выдохнул сквозь зубы, поморщившись от приступа отвращения к своей несдержанности.       – Следы от разрыв-травы остаются на всю жизнь, – подтвердил Ричард, и Гэвин поклялся себе выбросить нахуй всю коробку как можно дальше от замковых стен. – Я всё равно люблю рубашки с высоким горлом.       – И длинными манжетами, да?       Подрагивающими пальцами Гэвин размотал бинт на его руке, уже зная, что увидит, и прижался губами к горячему шраму. Ричард вздрогнул.       – Пойдём отсюда, – слабым голосом попросил он. – В моих покоях постель куда мягче.       Гэвин пошёл бы за ним на край мира.

***

      Перья на ощупь оказались очень приятными. Гэвин пропускал между пальцев шёлковые тёмные волосы и мягкие, пятнистые перья и это ощущение нравилось. Ричард жмурился, подставлял голову под ласку. Гэвин думал, что после такого тяжёлого дня выключится, стоит голову на подушку положить, но уронил Ричарда на постель и спать совершенно перехотел, хотел до утра обниматься, чувствуя, как дрожит в груди сжатая до предела пружина, понемногу расслабляясь.       Горячие губы жадно прихватили кожу на чувствительном месте под ухом, Гэвин вздрогнул.       – Я вот не понимаю, – выдохнул он, изо всех сил пытаясь не сосредотачиваться на том, как Ричард льнёт к рукам, будто эти самые руки дарили только удовольствие и никогда не причиняли боль. – Почему я увидел только твои следы? Не облик целиком, не перья...       – Потому что истинный облик не чары, – Ричард отвлёкся от ласк, отодвинулся. – Это часть нас. Чтобы человек мог видеть обличье насквозь, нужна магия крови, а не песня гарпии.       – А следы?       – Без нашего короля мы ослабели настолько, что даже оборачиваться полностью не могли. Я оставлял следы истинного облика. Коннор – оба Коннора – не снимали береты и капюшоны, потому что в волосах оставались перья. У кого-то остаётся хвост, у кого-то шесть сосков. Какая-то часть нас всех была искажена дикой магией, поэтому нужен купол – отводить людям глаза, снимать подозрительность, успокаивать. Если бы я не спел для тебя защиту от всего – ты бы ничего не заметил.       Гэвин выпрямился, закинул себе на плечи красивые ноги. Шрам на лодыжке оставался даже в человеческом облике, и он провёл по нему пальцами.       – Стань гарпией, – попросил, ведя ладонью по рельефной икре и оглаживая колено, смотрел, не отводя глаз, как из кожи вылезают перья, а изящная стопа трансформируется в трёхпалую птичью лапу. Зрелище не пугало и противным не было, и Гэвин прижался губами к лодыжке, находя след от разрыв-травы среди перьев.       Ричард задрожал. Его явно заводило то, как Гэвин касался собственноручно оставленных шрамов, будто прося прощения.       – А ваш король? Ты говорил, что его воспитали люди.       – Если в двух словах, – Ричард сглотнул и умоляюще посмотрел снизу вверх, и Гэвин потёрся щекой о тонкие птичьи пальцы. – Две тысячи лет нами правила королева Аманда. Держала границу закрытой, потому что ей пророчили смерть от того, кто придёт из мира людей, но ослабела, и к нам пришёл Маркус. Из мира людей, но один из нас, и магия выбрала его. Это долгая история, Гэвин. Ты точно хочешь услышать её сейчас?       Гэвин хотел слушать его голос. Смотреть, как Ричард говорит, как двигается, как торопливо облизывает пересохшие губы. Как по-птичьи склоняет голову к плечу. Как темнеют от возбуждения светло-серые глаза в людском обличьи и как выцветают до прозрачно-белых, светящихся. Нечеловек. Гарпия.       – Хочу, чтобы ты меня трахнул, – пробормотал он и закрыл глаза, потому что стремительный Ричард тут же поменял их местами, роняя Гэвина на спину. Перья сперва закрыли со всех сторон, а потом начали втягиваться – гарпия возвращался в человеческий облик.       – Нет, – он поймал его запястья, чуть сжал. – Я хочу тебя видеть. Оставайся собой.       Гэвин и сам не знал, почему хотел именно этого, если бы его спросили – он бы понятия не имел, что ответить, но Ричард только прижался губами к губам.       Проворные скользкие пальцы вжались между ягодиц, растянули анус. Так странно было ощущать их в себе – совершенно человеческие, без когтей или чешуек – и перья на запястье, которые щекотали кожу при каждом движении. Гэвин развёл колени пошире, смотрел Ричарду в лицо, не отрываясь, даже моргать боялся.       Прислушивался к себе. Ненависти не было. Отторжения, омерзения, гадливости, неправильности – тоже. Это был Ричард. Белые нечеловеческие глаза, заострившиеся скулы, венец из перьев – его Ричард, совсем не чужой, один-единственный на весь мир.       Когда Ричард убрал пальцы и толкнулся членом – крылья взметнулись непроницаемым пологом.       Гарпия обнимал его, руками и крыльями, бережно, будто хрупкую драгоценность. Гэвин хотел попросить быть пожёстче – око за око, боль за боль, так было бы проще простить себя за причинённый в ненависти вред, но Ричард был так осторожен, так умело вынимал душу нежностью, что ничего он так и не сказал.       Охнул только, ощутив ещё одно отличие гарпии от человека. Толстый, изогнутый член с крупной головкой был покрыт твёрдыми, очень твёрдыми пупырышками, и стоило Ричарду всерьёз толкнуться бёдрами – и эти ебучие восхитительные пупырышки так проехались по простате, что он вскрикнул, захлёбываясь обжигающим удовольствием, выгнулся, подставляясь и раскрываясь, а в голове из всех слов остались только невнятные обрывки.       Ричи. Ох, Ричи. Мать твою, ещё, да, пожалуйста, Ричи, ещё, сильнее, ох, блядь, ещё, пожалуйста, да, да...       Что-то из этого – может даже и всё сразу – вываливалось через рот, потому что лицо у Ричарда сделалось совсем дурным, ритм толчков сбился в жадный и рваный, Гэвин едва по постели спиной не проезжался, когда здоровенный хер по самые яйца вталкивался в задницу, крепкие руки сжали плечи, придавливая к постели, и оргазм сперва взорвался где-то под затылком, а потом полыхнул по всему телу. Сквозь ослепляющее удовольствие он чувствовал только, как содрогается член, выплёскивая кипящую сперму на живот, и как глубоко внутри кончает Ричард.       С трудом поднимая тяжёлые веки, Гэвин как-то отстраненно подумал, что так и не помолился никакому богу, а следовало, потому что только божественное вмешательство уберегло его от очередной ошибки: он же почти ушёл, почти решился, почти отказался, почти ослеп от ненависти…       И мог никогда больше не увидеть блаженное, раскрасневшееся лицо Ричарда и его взгляд, полный восторга и обожания.       – Я тебя люблю, – пьяно поделился своими переживаниями Гэвин, всё ещё находясь в счастливом посторгазменном состоянии. Терпкий запах секса смешивался с запахом тёплых перьев, мягко окутывал коконом.       – Ох, Гэвин, – и гарпия полез целоваться, а он с удовольствием подставил губы, потому что впервые чувствовал себя центром чужого мира. Охуенное было чувство.       А потом Ричард запрокинул голову, – Гэвин увидел его белое горло с тёмными брызгами родинок и тусклой линией шрама, – острый кадык дрогнул, и в воздухе раздался странный, щемящий звук, пронзительный, чистый, звенящий высокими переливами. Гэвин впервые видел, как поёт гарпия, и казалось, будто эта песня минует уши и вонзается прямо в мозг, расплёскивается там, и в ответ в груди трепещет то самое, горячее, сладкое, дрожащее, то, что он почти потерял. Трепещет, раскрывает широкие крылья и взмывает вместе с песней гарпии в высокое, стылое, зимнее небо.       Ричард самозабвенно пел счастье.