Песнь песен

      Уходя, он забыл запереть дверь, и комната успела выстыть. Гэвин замер в проходе, окинул взглядом образовавшийся бардак и долго не мог отвести глаз от постели. Смятые простыни напоминали слишком о многом – как Ричард любил его и как потом ронял капли крови, пойманный и обессиленный. Гэвин с трудом заставил себя сосредоточиться не на воспоминаниях – нужно собирать вещи и валить, покинуть замок, населённый нечистью, начать всё заново.       Найти себе новый дом.       Гэвин только сейчас осознал, что за какой-то месяц службы врос в каменные обветшалые стены и в самом деле начал считать замок Кайберлиф домом. И мороком навалившуюся тоску уже не оправдать, чары не действуют, потому что сильная влюблённая гарпия...       Господи. Сердце заныло с новой силой, Гэвин зашел в комнату, захлопнул дверь и сел прямо на пол. Аккуратно положил арбалет рядом и уткнулся лицом в дрожащие ладони. Глаза жгло, но он тихонько засмеялся: какая-то запредельная ирония была в том, что среди людей тепла и покоя не нашел, а среди яро ненавидимой нечисти – запросто.       В дверь бодро постучали.       За свою службу Гэвин так ни с кем и не сдружился настолько, чтобы к нему внезапно ходили гости, да и сам никого не ждал, поэтому только поднял голову, надеясь, что посетитель решит, что в башне никого нет и свалит. В дверь настойчиво постучали ещё раз, и, когда он уже начал подниматься, чтобы впустить настырного гостя, – гость хорошенько пнул дверь и зашёл сам.       – Ты какого хрена творишь? – завёлся с порога Андерсон. – Жить надоело?       С каким-то стыдом Гэвин осознал, что о людях он так и не спросил ни Ричарда, ни Камски. Но в проёме распахнутой настежь двери всё ещё было видно кусочек неба и кусочек купола, и Андерсон оставался собой – злым и сердитым, но человеком.       – Я тебя спросил, – Андерсон подошёл, высоченный, сильный, сгрёб за ворот, буквально вздёргивая на ноги, и хорошенько встряхнул, у Гэвина даже зубы клацнули. – Какого хрена?       – Да в чём дело-то, – буркнул он в ответ, освобождаясь от крепкой хватки, хотя совершенно точно знал в чём. Даже если Ричард в самом деле будет молчать – наверняка найдётся не одна пара зорких глаз, которая видела, как гарпия выходил из южной башни, оставляя на снегу густые синие капли.       – Что ты с младшим Уарр Кеем не поделил? Я видел, как ты возле него всю неделю крутился, а теперь его братья в ярости и требуют приволочь тебя живого или мёртвого. Если ты забыл, то я напомню: на ближайшем суку вздёрнут, если ты хоть пальцем тронул высокородного лорда. Элайджа сказал, что вмешиваться не станет, разбирайтесь, как хотите. Так какого хрена, Гэвин?       «Змей твой Элайджа», – подумал Гэвин и прикусил язык. Андерсон должен быть на его стороне, он же человек, если рассказать ему про нечисть – поверит?       – Они твари, – сказал он, отодвигаясь, потому что его явно собирались встряхнуть ещё пару раз. – Гарпии.       – И что?!       – Что?       Гэвин уставился на него во все глаза. Андерсон знал.       – Во всём замке ты не найдёшь ни кустика разрыв-травы, – Андерсон закатил глаза. – Конечно, я знал. Только какая разница, Гэвин? Они такие же, как и мы!       – И тебе плевать на магический купол, который отводит глаза, и чары, затуманивающие голову?       – Да мне на всё наплевать! Ни одна магия не может вернуть мне жену и сына, и хотя бы здесь я могу не думать об этом, не вспоминать и не мучаться. Я думал, и тебе полегчает, специально упрашивал Элайджу брать на службу ветеранов войны, а ты сам оказался той ещё тварью. Пойдём.       И он первый зашагал к выходу, споткнулся о лежащий на полу арбалет, разрядил тетиву и бросил оружие на разворошенную постель. Взметнулись перья, и Гэвин снова почувствовал тупой тоскливый укол в грудь. Страдать, впрочем, было некогда, Андерсон – по его виду – на аркане готов был тащить за собой, и оставалось только пойти следом.       Во дворе Кэра всё ещё мела дорожки, солнце играло на каменных рогах, красило в цвета неба, Гэвин засмотрелся. Кэра дружелюбно кивнула ему, а потом присмотрелась и аккуратно задвинула за спину Алису, собирающую букет из осенних листьев, поудобнее перехватила метлу. Будто видела глаз на лбу, нарисованный испарившейся синей кровью, и собиралась обороняться до последнего. Сжав зубы, Гэвин отвернулся. Он сам, своими руками разрушил всё, что у него было, и пока не знал, что делать с трещиной в груди – до сердца и вдоль.       Хэнк вёл его куда-то вглубь сада. Гэвин предполагал, что с ним разберутся в гостевых покоях или даже в большом зале замка, но может просто никто судить не собирается, тихонько прирежут за покушение на лорда-рыцаря и всё. Да и плевать.       Поэтому, когда сад закончился, а неприметная тропинка свернула в тупик между башнями, просто приготовился умереть. Странно, конечно, что в глухом закутке никого больше не было, не Андерсон же его порешит…       Андерсон вжал неприметный камень в башенную стену, каменная кладка дрогнула и отползла в сторону, открывая узкий пыльный проход сквозь стену.       – Вали как можно быстрее. Коннор тебя в самом деле повесит, поэтому просто беги и не оглядывайся, и никогда не попадайся ему на глаза. Твои вещи я передам с ближайшей подводой, расписание ты знаешь, меч у тебя при себе – не пропадёшь.       – Спасибо.       Гэвин шагнул в проход, обдирая плечами паутину, – и в спину донеслось:       – Не меня благодари, идиот.       Он едва обратно не повернул. Во всей крепости только Ричард мог отпустить его на волю после того, что он натворил, и это было так больно, что на мгновение показалось: смерть будет лучшим исходом. Гэвин так не думал, когда боролся за жизнь, болтаясь в когтях горгониды. Когда валялся на больничной койке, обмотанный бинтами с ног до головы, – тоже. А сейчас думал о том, что надо было сдохнуть ещё тогда.       Слабак.       Проход закончился в огромном овраге. Гэвин помнил его – столько раз видел со стены – и поэтому аккуратно обошёл по краю, не высовываясь из-под раскидистых еловых лап. Дорога была совсем рядом, но лес никто не прореживал, и он целую вечность продирался сквозь бурелом и кустарник, вывалился из зарослей, утыканный колючками и веточками, и зашагал дальше. Если активно шевелить булками – то за стенами Детройта можно было оказаться ещё до заката.       Хотя попасть за черту городских стен было не самой сложной задачей. Сложности начинались после. Заначка осталась в башне, при себе был только кошель с мелочью, дай боже, хватит на ночлег в трактирной конюшне, а до обещанной подводы целых четыре дня. Андерсон тот ещё мудак, мог бы и намекнуть, вещей у Гэвина как-то немного скопилось, долго бы не собирался.       Радоваться надо было, что жив остался, но радости сейчас не наскрести, и Гэвин считал, что лучше в деталях продумывать различные варианты дальнейшего выживания, чем страдать о том, что оставил за спиной в замке Кайберлиф не только вещи и золото. И нажить заново это оставленное будет не так-то легко, если вообще под силу.       Впереди показалась пара всадников, и он посторонился, пропуская, вжался в кусты обочины. По окружным дорогам здешней глуши путников нечасто встретишь, но этих он узнал. Маркграф Перкинс равнодушно скользнул по нему взглядом, непонятно даже, узнал, не узнал. Второй всадник – личный раб маркграфа – тоже мазнул разноцветными пустыми глазами… И выпрямился в седле. Повод его коня был небрежно переброшен через луку седла хозяина, поэтому раб только оглядывался, едва шею не выворачивал, а Гэвин пялился на него.       Потому что чары ещё действовали и над головой темнокожего раба царской короной сиял широченный нимб, его свет даже солнечные лучи не могли погасить. Ошейник выглядел форменным издевательством, золотой свет нимба смягчал жёсткие черты лица, и темнокожий раб выглядел как гордый и несломленный король в цепях.       Маркграф заметил дуэль взглядов, сжал губы в жёсткую, неприятную линию и подхлестнул коня. Переброшенные через луку седла поводья натянулись, вторая лошадь заученно ускорилась, и оба всадника быстро скрылись среди деревьев. Гэвину не было до них дела, своих забот – полон рот, но продолжать свой путь он не торопился, смотрел в мешанину вечнозелёных елей, и чувствовал, что тает.       Таял глаз, нарисованный на лбу дрожащей рукой Ричарда, и вместе с ним таяла ненависть к лесным тварям. Не вся, но часть точно испарилась куда-то в небеса: гарпия благоразумно скрывал свою сущность, но никогда не лгал, защищал даже от магии своих, и совершенно точно не хотел его смерти.       Гэвин вспомнил всё, что услышал про короля лесной нечисти, вспомнил багровые вспухшие следы от разрыв-травы на точёной шее... Как Ричард будет петь? Ему же даже говорить было тяжело.       Вспомнил – и решительно развернулся обратно. Он ещё молод, впереди долгие годы, отравленные сожалением, чувством вины и стыдом, Ричард спас ему жизнь, отпустив, – но к чёрту такую жизнь. Раскаяние оказалось слишком горьким на вкус. Жить с чувством, что сам похерил всё самое хорошее, что внезапно случилось на третьем десятке лет, Гэвин не хотел, поэтому лучше вернуться, упасть гарпии в ноги, покаяться в совершённой ошибке, и, если за эту ошибку вздёрнут на ближайшей ели, – так тому и быть.       Если повезёт, то перед смертью он услышит, что прощён.       Ворота замка оставались приветливо открытыми. Смеркалось. В караулке дремал Бен, и Гэвин незамеченным проскользнул во двор. Он помнил, что раньше десятка шагов нельзя было сделать, не наткнувшись на кого-нибудь, и пробраться незамеченным в гостевой дом – тот ещё квест, а неизвестно там Ричард или нет, но поиски он всё же решил начать оттуда. Двор и сад странно, тревожаще опустели, купол больше не действовал, не успокаивал нервы, он никого не встретил, но от волнения сердце всё равно колотилось где-то в горле, и, закрыв за собой тяжёлую дверь, Гэвин перевёл дыхание. Кажется, у него всё...       – Пришёл-таки.       Паскудный Коннор сидел на диване возле лестницы на второй этаж, будто бдительный сторож, и поднялся навстречу непрошенному гостю.       – Коннор говорил, что ты появишься, если яиц хватит, я не верил, а у тебя всё же хватило.       Уверенный в своей силе, пластичный, он подходил всё ближе, пружинистой походкой отменного бойца – Гэвин вспомнил смехотворный спарринг с Ричардом, если его братья так же владеют оружием, то один на один против проворной гарпии у него шансов нет. Хотя драться он не собирался, примирительно поднял пустые руки.       – Я ошибался.       Твёрдый кулак врезался в солнечное сплетение. Сила удара впечатала его в стену, гарпия силы не жалел, и Гэвин подавился собственным дыханием, закашлялся, сложился пополам, но его перехватили за плечо, и Коннор с удовольствием впечатал кулак ещё раз в мягкий живот. Дождался, пока Гэвин перестанет хрипеть и вдохнёт – и замахнулся для следующего удара, сосредоточенный и неумолимый, готовый собственными руками забить насмерть за покушение на брата.       Гэвин уже видел, что у его смерти будут беспощадные карие глаза.       – Коннор, хватит. Он мой.       Кто говорит тихим, хриплым голосом Гэвин не слышал и не видел, перед глазами всё расплывалось, воздуха не хватало, и каждый вдох сопровождался таким острым спазмом, что хотелось обхватить себя руками, задавливая источник боли, и немножко постонать вслух. Когда удерживающая рука отпустила плечо – он просто сполз на пол, утыкаясь лицом в чьи-то сапоги, сжался, ожидая пинка, но больше его не били.       – Гэвин.       Боль понемногу отступала, из яркой и острой медленно выцветала до тягучей, тупой, ноющей где-то под рёбрами, но зато он мог дышать и даже наскреб в себе сил поднять голову. Гарпия смотрел на него светлыми серыми глазами, спокойно, без ненависти или злости, в расстёгнутом вороте рубашки белели бинты. Коннор куда-то делся, и хорошо. Если Ричард сам его прикончит – это будет правильно.       – Ты не ушёл.       Гэвин хотел. Честно хотел, уйти, забыть – и не смог, поэтому только криво ухмыльнулся.       – Ничего у меня не выходит, – пробормотал он непослушными губами. – Ненавидеть, уходить... Любить.       Спокойствие в серых глазах дало трещину, Ричард качнулся, будто тоже ноги ослабли, и Гэвин испугался, что если он и правда осядет на пол – у него не хватит сил подхватить и удержать, кулак Коннора был железный и бил безжалостно. Ричард потянулся к нему, будто хотел поднять на ноги, но замер посреди движения. Глаза у него сделались удивлёнными и бездонными, он глухо вскрикнул, впиваясь пальцами в грудь, из ладони стремительно вырастали перья.       – Ричи? – Гэвин испугался, попытался встать, кое-как сумел воздвигнуть себя на колени, и Ричард таки на него упал, не удержавшись, он едва успел подхватить тяжёлое, напряжённое тело.       – Какого хрена, Ричи, что происхо... Блядь!       Рубашка лопнула у Ричарда на спине, обнажая мускулистую спину и неудержимо растущие из лопаток крылья. Гэвин пялился на тяжёлые маховые перья и думал, что всю жизнь он почему-то ошибался, когда имел дело с нечистью. Видел нелюдей на рубеже – отвратительные бесформенные твари, мутанты, иногда вообще ни на что непохожие – и думал, что знает, какой он, лесной народ. А потом встретил Ричарда, минимально отличающегося от человека внешне и ничем – внутренне, и уж теперь-то можно было решить, что точно узнал, какие они на самом деле.       А теперь оказалось, что есть ещё и третье обличье. С крыльями и нимбом над головой, не таким широким и ярким, как у их короля, но тоже отчётливо сияющим сквозь дневной свет. Ричард судорожно вдохнул – крылья отросли целиком, такие огромные, что накрыли их обоих тёплым пушистым одеялом – и поднял голову, человеческий облик он совсем потерял и на Гэвина смотрели огромные белые глаза гарпии.       Гэвин плавился в этом взгляде.       – Получилось? – шёпотом спросил он у Ричарда. – Ты успел спеть, смог?       – Да, – так же шёпотом ответил гарпия и полез обниматься, но Гэвин вытянул руки и удержал, посмотрел в белые нечеловеческие глаза со всей серьёзностью.       – Прости, – сказал он, пытаясь вложить в одно слово всю душу. – Я ошибался насчёт тебя. Насчёт вас. Вернулся, чтобы это сказать.       – Ты на меня больше не злишься?       Господи. Гэвин его едва не убил, а этот идиот спрашивает, не злится ли его убийца. Это слышать было невозможно, поэтому он просто накрыл ладонью сухие тёплые губы.       – Это ты должен злиться. Я должен тебе несколько шрамов и пару пинт боли.       Ричард покачал головой, и ладонь соскользнула.       – Я не могу, – просто сказал он. – Я тебя люблю.       Хлопнула входная дверь, и они оба дёрнулись – Гэвин подальше от двух Конноров, а Ричард – прикрыть его рукой и крылом, защищая. Старший Коннор закатил глаза, паскудный скривил рот в брезгливой гримасе. Они оба изменились внешне, обзавелись крыльями и нимбами, но внутри остались такими же.       – Ричи, брось это здесь и идём. Маркус хочет видеть того, чей голос разбил заклятье подчинения.       Они почти синхронно протянули брату руки, помогая подняться, и так же синхронно отодвинулись, когда Ричард потащил Гэвина за собой.       – Я могу подождать тебя где-нибудь, – негромко предложил Гэвин. Он уже понял, что вошедшие в полную силу нелюди всё равно остаются собой и в чудовищ не превращаются, но торчать посреди толпы не хотелось и быть яблоком раздора между братьями он тоже не желал. Ричард только головой покачал.       – Я почти убедил себя, что ты ушёл и мы больше никогда не встретимся, – его улыбка была печальной, но по-прежнему доброй и трогательной. – Поэтому не оставлю тебя больше никогда. Если ты не будешь против.       Гэвин был не против. А ещё был старше наивной гарпии на целых шесть лет и мог бы сказать многое: что он не достоин таких чувств, что вина всё ещё осталась с ним и колет каждый раз, как он видит бинты или прихрамывающую походку, что присутствие человека просто неуместно среди толпы лесного народа, вошедшего в полную силу, но тепло руки Ричарда было важнее любых слов, и он промолчал.       Все собрались в большом зале. Ричард на мгновение отпустил его руку – и тут же потерялся в толпе, лесной народ сиял и светился, сбивал с толку разнообразными нечеловеческими обликами. Трейси действительно было три; туманницы хрустально смеялись, разносили напитки, за каждой тянулся полупрозрачный шлейф, и когда одна задела им Гэвина – рука прошла сквозь туман, не встретив сопротивления. Хлой на самом деле оказалось шесть – он узнал каждую, и в истинном облике берегинь отличить друг от друга было куда легче, у каждой был свой яркий венок из листьев, трав и цветов.       Единорожье дитя бегало за Сумо, едва не врезалось в Гэвина, он отодвинулся, чтобы не мешать, поискал глазами постамент, на котором стояло кресло хозяина замка, и понял, почему на нём можно было сидеть впятером. Великий Змей занимал его целиком и даже не весь помещался, чешуйчатые кольца хвоста лежали на полу, а с равнодушного лица смотрели сразу три золотых глаза. Гэвин думал, что король лесного народа будет сидеть возле Камски, но ошибся.       Маркус ходил между собравшимися, сиял нимбом так, что глаза слезились, каждому из собравшихся доставалось прикосновение и пара слов. Возле одной колонны задержался, и Гэвин с удивлением увидел там маркграфа. На шею Перкинса перекочевал рабский ошейник, но в целом он был жив, невредим, и разве что уныл больше обычного, но сбегать явно никуда не собирался, сидел спокойно. Со стороны казалось, будто он сосредоточенно размышляет о чём-то, уставившись в одну точку, но наблюдательный Гэвин видел, что из-под ресниц он жадно следил за Маркусом, будто король лесного народа всё ещё принадлежал ему.       Чужие отношения Гэвина не интересовали, со своими бы разобраться, поэтому на маркграфе он особенно не задержался, скользнул взглядом по залу, отыскивая какое-нибудь укромное место, где можно никому не мешать, и наткнулся взглядом на Ральфа. Впрочем, в лешем, по самые брови заросшем густым мхом, он Ральфа узнал только по характерным бороздам на лице. В человеческом обличье Ральф был нервным, прятал правую сторону лица с повреждённым глазом и украшенную глубокими шрамами, и в истинном обличье оставался таким же, тянулся к Маркусу, но из тени колонны в зал не выходил.       Как они смотрят на него и не слепнут? Гэвин безошибочно нашел в мешанине нелюдей Маркуса, и глаза заслезились от яркого света, излучаемого нимбом. А может от того, что Маркус держал за руку Ричарда, улыбался ему не менее ослепительно и потом обнял. С каким-то сложным чувством Гэвин смотрел как широкая, тёмная ладонь трогает забинтованное горло гарпии, сжимает плечо, проводит по груди, и, когда смотреть стало совсем невыносимо, развернулся, побрёл к выходу.       Лесной народ как-то умудрялся не задевать друг друга крыльями, шлейфами и хвостами, Гэвин за всё это цеплялся и вздохнул с облегчением, вывалившись на пустое крыльцо, припорошенное тонким слоем снега. Дико хотелось курить. Гэвин когда-то курил, но бросил, а теперь снова захотелось сочно затянуться крепким, горьким дымом, набрать его полные лёгкие, так, чтоб в голове помутилось на мгновение, и забыть тот щемящий миг, когда он чувствовал себя совершенно чужим в толпе нелюдей. Табак остался в прошлом, поэтому он только вздохнул и сел прямо в снег. У него не было права на такую жизнь. Даже если Ричард его простил – сам Гэвин к этому ни на шаг не приблизился.