Истлевший

Трель будильника разносится по квартире в районе почти на окраине Москвы. На диване, свернувшись калачиком, лежит невысокий мужчина армянской наружности и недовольно хмурится сквозь сон, не желая просыпаться в такую рань. В соседней комнате садится на кровати хозяин квартиры. Ему удалось поспать от силы часа три-четыре, но это не значит, что сегодня он намерен филонить. На часах пять утра. Самое время вставать. Для него. Покачиваясь, мужчина подходит к шкафу, ненадолго задерживаясь у закрытой двери, чтобы окинуть себя взглядом в зеркале, проводя рукой по легкой небритости на щеках. Дверь шкафа с тихим скрипом открывается, из него на кровать летят утепленные лосины, купленные специально для этого времени года, шорты и утепленный бадлон. Арс, недолго подумав, добавляет к этому еще и футболку. Еще немного утеплиться никому не помешает. Закрывает шкаф, подходит к столу и, подцепив пальцем заряженные фитнес-часы, защелкивает их на руке, невольно проводя в голове параллель с наручниками. Телефон — разблокировать — два свайпа влево — приложение для бега. За время загрузки Арсений успевает полностью переодеться и, подхватив телефон, направиться в коридор, не забыв заглянуть в гостиную, где на диване мирно посапывает друг. Арс прокрадывается к входной двери, на ходу подключая наушники и настраивая в приложении плейлист для предстоящей пробежки. Ногу в кроссовок — затянуть — шнурки вокруг тонкой щиколотки — завязать. Второй раз. Уже ставшие привычными утренние действия никогда не меняются, их монотонность успокаивает. На входе привычно стоит залитая со вчерашнего утра бутылка, Арс хватает ключи и, максимально тихо закрыв за собой дверь, направляется вниз по лестнице. Месяц назад он совсем перестал пользоваться лифтом, узнав, что даже небольшая прогулка вниз по лестнице начинает разогрев. Еще неделю назад он бы задержался на просторной лестничной площадке третьего этажа, но соседка снизу, видимо, не желая занимать лишнее место в квартире, стала оставлять коляску прямо на лестнице, занимая ей львиную долю пространства. А еще оказалось, что если делать разогрев в холоде, прямо на улице, то его, конечно, придется продлевать, зато калорий сжигается больше. Арс быстро пробегает лестницу, будто бы плавно ссыпаясь по ней, и под пиликанье домофона выходит на улицу. Все тело прошибает мороз и, отойдя на несколько метров от двери, мужчина начинает разогрев. Так же, по привычной схеме, начиная с шеи, потом плечи, наклоны, плавно переходя к ногам и ступням. Все как обычно. Наконец, Арс запускает на телефоне обратный отсчет до пробежки и после противного механического «start excercise» привычно отталкивается ногой от земли. Впереди целый час наедине с собой. В эти моменты даже Голос его не беспокоит. Ни то ему просто нравится музыка в наушниках, ни то режим у него до страшного схож с Сережиным, но в этот час Арс полностью предоставлен себе. И он пользуется этим временем на полную. От подъезда немного прямо и налево. Еще целый час для себя. Мимо детской площадки, совсем еще новой. Когда нет съемок, в окно Арсений видит играющих здесь детей и их мамочек, наблюдающих за своими чадами со скамеек в отдалении. Они такие беззаботные, наивные. Родители не дают своим отпрыскам подраться, и Арсений вспоминает собственное детство. В Омске мало того что не было таких площадок, в Омске не было таких родителей. Ну как, родители-то были, но вот его маме было явно не до того, чтобы сидеть на скамейке и точить лясы с соседками, краем глаза наблюдая, чтобы дитятко не дай бог не навернулось откуда-нибудь. Наоборот, после садика, а потом и после школы, Арсений был целиком и полностью предоставлен себе. И так как дома делать было особо нечего, он шел на площадку. Там можно было почитать книгу, покачаться на качелях, сделать домашку. Потом там стало можно выпить банку пива, заткнув уши наушниками с грохочущей в них музыкой. Через пару лет там стало можно скрыться за раскидистым кустом чего-то вечнозеленого и выкурить сигарету, стрельнутую у редкого прохожего. Но этим он развлекался нечасто. Просто не хотелось. Чаще он забирался на странно выглядящую металлическую махину, сваренную из труб, и, предположительно, выглядевшей как огромная гусеница. С двухметрового возвышения открывался отличный вид на всю площадку и Арсений ощущал себя королем своего маленького мира. В дешевой тетрадке появлялись неумелые зарисовки всего вокруг: девочки, качавшейся на качелях, женщины, кормящей голубей на скамейке, этой же скамейки, но уже помятой и изломанной влетевшей в нее машиной. Арсению нравилось рисовать. И было все равно, что это было больше похоже на каракули девятилетки. Это просто приносило удовольствие — выводить странные формы, потихоньку складывавшиеся в отдаленно похожий на что-то увиденное пейзаж. С той пресловутой омской площадкой было связано очень много. Но среди вихря воспоминаний выделяется яркое, противно-красное и будто бы грязное пятно. Оно пульсирует, привлекая к себе внимание, погребая под собой все теплые воспоминания. В школе Арс никогда не был популярен — нелепое тело, относительно высокий рост, странное лицо с россыпью родинок на щеке. Он не запоминался. Забывался настолько быстро, что некоторые одноклассники вспомнили о его существовании, лишь глядя на страницу в выпускном альбоме, на которой так и не было было оставлено ни одного поздравления или пожелания. Как ни странно, компанейским парнем Арсений в свои подростковые годы не был. Он постоянно находился в своем маленьком мирке, состоящем из смазанно-серой дороги в школу, грязно-коричневой квартиры и относительно яркого пятна его личного королевства — площадки. Но как и любое маленькое независимое государство, насколько бы оно не было миролюбивым, всегда найдутся треклятые кочевники. Вандалы, готовые разрушить все на своем пути, разграбить и сжечь столицу, превратив все в непонятное месиво. Не обошла такая участь и мирок Арсения. В тринадцать лет мальчику, сиротливо ютящемуся на голове металлической гусеницы, все чаще начала составлять компания шумных подростков, чуть постарше него, громко матерившихся и постоянно гонявших друг друга за сигаретами и дешевой выпивкой в ближайший киоск. Арсений не трогал их, они не замечали его, но все чаще на страницах тетрадки стали мелькать одинаковые фигуры в огромной, купленной на рынке на вырост одежде. Они не замечали его, но лишь какое-то время. Время от времени до Арсения стали долетать похабные шуточки, иногда под ноги гусенице прилетала смятая банка из-под пива. Арс, как обычно, сидел, уютно устроившись на привычном месте, когда резким движением кто-то враз сдернул его с удобного места за свисавшую между прутьями ногу. Вскрикнув от неожиданности, он приземлился на мокрый асфальт и вздернул голову, наткнувшийся на изучающий взгляд карих глаз. — Э, малой, тя как звать? — Арс непониамюще уставился на нависшего над ним парня гоповатой наружности. — Э, Илый, да хули ты с ним кобылу ищешь* один хрен нет ничего! — парень услышал приближающиеся шаги, — Ты, блять, серьезно на этого барсука* наехал? Его ж в школе еще чушат*, нихуя нет у него. — Да че ты барахлишь*, небось пара грошей и закатилась, — он повернулся, уставившись глаза в глаза, смачно дыхнув перегаром прямо парню в лицо, отчего чуть не заслезились глаза, — Так что, ячмень доставай*. Или у тебя шмель в очке* завалялся — Арса хватают за шкирку, поднимая и грубо разворачивая, одновременно обшаривая задние карманы. — Эй, вы чего хотите?! — наконец, у него находитя достаточно смелости, чтобы сказать хоть что-то. — Лавэ, говорю, гони, — Арса возвращают на место, и он только смотрит в лицо парня, глупо моргая. — Илья, — со стороны компании доносится девичий голос, — Ну что там? — Ща! — голос у Ильи и правда громкий. Он бы, наверное, даже перекричал школьного преподавателя по географии, — Слушай, пацан, по-братски, — наконец он переходит на более понятную для Арса речь, — Сгоняй за баклашкой*. — Но мне не- — Давай-давай, кабанчиком! — Но мне тринадцать… — Не волнует. Шуруй. Чтобы через час тут, как штык. Следующий час Арс бегал по всем возможным ближайшим киоскам в поисках хоть одного места, где ему продадут хоть списанную банку пива. Наконец, чуть не плача, он добегает до последнего ларька, уже закрывающегося. — Дайте две банки пива, пожалуйста! — Ой, мальчик, а тебе годков-то сколько? — в окошке показалась седая голова типичной бабушки-одуванчика, которой Арсений до сих пор благодарен за практически спасенную свою никчемную жизнь. — Шестнадцать, — он пытается звучать максимально убедительно, но голос все-таки дрожит. — Ох-ох-о-о, — протяжно вздыхает бабушка-одуванчик, исчезая в глубине окошка, и у Арсения чуть не выступают слезы. Он понимает, что не приди он в ближайшие пятнадцать минут обратно на площадку с алкоголем — во дворе он может не появляться ближайшую неделю, когда дверь киоска с громким скрипом открывается и оттуда неожиданно энергично выпрыгивает уже знакомая бабушка. Как оказалось, ростом она была самому Арсению по плечо, сгорбленная, с пушистой шерстяной шалью на плечах. Точно такую же носила и бабушка Арса, когда он видел ее в последний раз несколько лет назад, — Со мной иди, косатик. Как же тебя занесло-то так? — Да там история долгая… — Арс замешкался. Воспитание не позволяло ему обращаться к малознакомому человеку «бабушка», и он замолк. — Марина Федоровна я, — женщина тепло улыбнулась мальчику, — Да нам и спешить-то некуда. Пошли со мной, расскажешь, — она закрыла киоск на ключ. Арсений посмотрел недоверчиво, сжав единственную купюру в кулаке и немного наклонив голову, и чуть не отпрянув, когда Марина Федоровна приблизилась к нему, всматриваясь в молодое лицо. — Не бойся, косатик, не украду, — она хихикнула, — Пошли со мной, я тебе из списанного отдам. Только пообещай, что не себе, — взгляд сделался неожиданно строгим. — Нет, не себе — бурчит под нос Арсений, пряча руки в карманы и направляясь за деловито семенящей в сторону его двора бабушкой. — Вот и хорошо. Не надо тебе этой гадости. Как звать-то тебя? — Аресний. — Сеня, значит, — от звука своего сокращеного имени Арса передергивает. — Нет, не Сеня. Арсений. Не люблю это имя. — Отчего же так? Вот я, Арсюш, знавала одного Арсения, его в армию забрали год назад, вот он… — и Марина Федоровна пустилась в долгий пересказ жизни какого-то другого Арсения, в который мальчик не сильно вникал, неожиданно быстро приняв просьбу Арсения не называть его Сеней. Рядом с этой женщиной он успокоился, от нее веяло тем же теплом, что от бабушки много лет назад. Он столько времени ее не видел… Что с ней сейчас? Надо бы попросить маму позвонить. Через несколько минут быстрого шага, за которые Арс даже успел запыхаться, удивляясь пронырливости женщины явно не в самом расцвете сил, они подошли к одному из подъездов уже изрядно пообветшавшей хрущевки. От двора с опасной компанией арса отделял всего один дом, и тревога вновь вернулась, заставляя внутренности вытянуться в струну. Марина Федоровна вновь зазвенела ключами, открывая дверь подвала и юркнула туда, скрываясь в темноте помещения. Появилась она так же неожиданно, как и исчезла, но уже с двумя немного помятыми банками. — Я тут все списанное храню, вдруг понадобится. Вот, бери. — Арс ерет банки, не веря своему счастью, и протягивает женщине деньги, которые все это время сжимал в кулаке, — Ой, косатик, да не надо. Оставь себе, мороженое купишь. Мне же не сложно. Только сам эту гадость не пей, — вновь напоминает о данном обещании бабушка, — Хорошо? — Обещаю, марина Фед- — Ой, да что ж ты так по-официяльному-то! Можно просто баба Маша! — Спасибо, баба Маша! — Арс кивает и, уже почти подорвавшись, чтобы бежать в сторону своего двора, быстро оборачивается и выпаливает, — Вам, это… Если помощь нужна — вы зовите, я вон в том дворе почти всегда на площадке сижу! Спасибо вам большое! — он машет свободной рукой и убегает в нужную сторону. Женщина закрывает подвал на ключ и, вздохнув, направляется к двери подъезда. — Поберег бы ты себя, Арсюш, маленький еще такой… — пробормотала она, открывая тяжелую металлическую дверь. Уже через пару минут, запыхавшись от сравнительно недлинной пробежки, Арс останавливается возле компании гогочущих подростков. Те оборачиваются и среди них Арс взглядом вылавливает знакомое лицо. — Вот, я принес. — Какой хороший мальчик, — к нему подходит одна из девушек, выхватывая из рук банки и передавая их Илье, почему-то мерзко улыбющемуся и уже слегка покачивающемуся. Видимо, Арса они посылали далеко не за первой на сегодняшний вечер порцией алкоголя, — А ты, однако, не такой тихоня, как в школе. Вот и алкашку достал, знаешь где, значит. Арс подозрительно косится на парней, потихоньку обходящих его со спины. Вдруг с другой стороны его резко толкают в спину, вынуждая уже в который раз за сегодняшний день упасть на асфальт. Да, мама, конечно, за опять разодранные на коленях штаны не похвалит. Компания взрывается мерзким смехом. — Э барсук*, — к нему, покачиваясь, подходит то самый Илья, из-за чего приходится вновь задрать голову, смотря на парня снизу вверх, — А чего только две? Остальное как отдавать будешь? Лавэ-то у тебя нема. — Что остальное? — недоумевающе произносит мальчик, на самом деле уже понимая, к чему все идет. — Да пусть натурой и отдаст! — раздается голос сзади, и Арса вновь толкают, вынуждая упереться на ноги стоящего перед ним Ильи. В глазах темнеет, и в следующий миг Арс очухивается от звона стекла. Да, он точно бегал не за первой порцией. — Ты че, пацан, охуел? — Илья приближаясь, и Арс, все еще сидя на коленях, замечает на болтающихся на парне штанах грязные пятна. Он что?.. — Че, нюх совсем потерял, падла? Арса вновь хватают за шкирку, кидают на землю. Он прикрывает голову руками, падая в лужу рядом, пачкая куртку. За это мама тоже по головке не погладит. Компания вновь заливается пьяным смехом. Илья садится на бедра, прижимая мальчика к земле, занося руку с зажатой в ней розочкой. Он вновь инстинктивно закрывает лицо рукой. Резкая боль пронзает запястье. Сквозь темноту он слышит испуганный визг девушек. По ладони течет что-то теплое, и он открывает глаза, все еще жмурясь, замечая как Илья со звоном откидывает остатки бутылки и поднимается. Он заносит ногу и от боли слезы прыскают из глаз, когда носок ботинка несколько раз впивается в ребра. Тут издалека доносится звук сирены. — Шухер, менты, пацаны, тикаем, — нависшее было сверху тело исчезает, и Арс слышит удаляющийся топот, немного расслабляясь. Мимо проносится машина скорой помощи, сверкая мигалками. Сирена отдается звоном в ушах. Арс пытается встать, но, кряхтя, вновь падает на землю. " Все будет хорошо. Вот сейчас немного полежу, и пойду домой. Там мама. Мама хорошая, она поможет. Поругается сначала, но поможет.» Из размышлений Арса выдергивает звук клаксона, донесшийся сквозь гремящую в ушах музыку. Он резко останавливается, оглядываясь по сторонам и доставая один наушник. Слава богу, не ему. Наушник возвращается на свое законное место, и Арс продолжает бежать. Осталось всего каких-то десять минут, потом пять минут на заминку, и ему придется возвращаться к повседневной жизни. Воспоминания обрывками проносятся в голове. В тот раз он очнулся на скамейке, но рядом никого не было. Видимо, его перенес из лужи сердобольный прохожий. Рука заныла фантомной болью. Тогда осколки довольно глубоко вошли в ребро ладони, и он долго выслушивал причитания матери, пока врач доставал их из руки и обрабатывал повреждения. Тогда он не мог писать правой рукой еще месяц, пришлось переключиться на левую, хотя до этого он не замечал за собой таланта амбидекстера. Арс добегает до конца аллеи, потихоньку замедляясь и переходя на шаг. Краем глаза он замечает урну. Раньше ее, кажется, тут не было. Точно такая же, как в их с Шастом курилке. Мысли нехотя начинают вращаться вокруг этого имени. Нет, об Антоне думать нельзя. Не сейчас. На автомате Арсений останавливается у нужного подъезда. Повторяет все те же упражнения: шея — наклоны — махи ногами — щиколотки — стопы. Все. Так проходит каждое утро. Писк домофона, тяжелая дверь подъезда, лестница, дверь квартиры — щелк — впускает в теплое помещение хозяина. Сережа все еще спит, хотя на часах уже седьмой час.