Истлевший

Опять утро. Сегодня не съемочный день, но на душе все равно скребут кошки — будет прогон. Никакое шоу не обходится без репетиций, даже если это «Импровизация», у которой по определению не может быть сценария. Всегда найдется что-то, что можно отработать попробовать новый формат, в конце-концов, просто потренировать мозг. Небольшая сцена, немного людей — самая уютная атмосфера, которую можно придумать. Встаю с кровати и совершаю привычный маршрут до ванной, по привычке замедляя шаг у зеркала для инспекции. Бегать я почти перестал. Не получается, как бы не хотелось, пробежав какие-то сто метров я уже задыхаюсь. Я перешел на более радикальные способы. Теперь моей жизнью правит питание — я четко слежу за количеством потребляемых калорий, чтобы их ни в коем случае не было больше тысячи двухсот за день. Везде пишут, что это то, сколько человеческое тело тратит на жизнедеятельность каждый день. А я ведь ничем и не занимаюсь кроме этого, правильно? По дороге к сцене заезжаю за Шастуном. Его нет уже пять минут и я достаю телефон, готовясь ему звонить, когда замечаю активно семенящую ко мне уморительную фигуру: будто бы на две спички насадили яйцо. Дверь с пассажирской стороны распахивается, впуская в тщательно прогретую машину зимний холод, и Антон, буквально согнувшись в три погибели, вмещает свою тушку на сиденье. — Доброе утро, Спящая Красавица! Ты в курсе, что мы уже десять минут как должны были ехать? — он пытается отогреть руки дыханием и я прибавляю градусов на панели управления. — И тебе того же, Белоснежка. Ты чего такой бледный, — вот зараза. Не хочешь о себе говорить, так перекинешь на меня, — как из морга вылез, ей-богу! Я усмехаюсь и, дернув ручку коробки передач, вдавил педаль газа. Антон тут же уткнулся в телефон. Почему он вдруг заметил изменения? Даже мне их не видно, а я вижу себя все же немного чаще, чем он. Смотрю на Шаста, прикидывая, насколько большой должна быть машина, чтобы он мог нормально в ней поместиться, не задевая коленками уши. Бывает же все-таки… А ведь родители его вполне нормального роста. Чертов мутант. — Арс, блять! — наблюдаю за тем, как у парня округляются глаза и он тянется ко мне, будто в замедленной съемке. Но рука проскальзывает мимо, хватая руль и выворачивая его резко вправо, — Ты че, угробить нас задумал?! — испуганное выражение лица, упавший с головы капюшон, ускоренное дыхание. Глаза не оторвать, — Арс, твою, сука, мать!!! — О, ругательство в ругательстве это что-то новое, — говорю спокойно. Меня не охватывает паника, хотя я четко понимаю, что произошло что-то, что угрожало жизни не только моей, но и Антона. — Какое нахуй ругательство! Ты всегда по встречке прешь, или это мне так несусветно повезло сегодня? К горлу подкатывает липкий комок страха. Понимаю, что случилось. А ведь я все видел, просто… не видел. То есть я могу воспроизвести картинку несущейся нам в лоб машины, но не могу вспомнить ни своих мыслей, ни своих движений. Со стороны, наверное, и правда выглядело, будто я собирался нас обоих угробить. А сейчас мы стоим на обочине, Антон вцепился в мою руку, и в голове будто белым шумом заглушены все мысли. Я не думаю ни о чем. — Так, ты не выспался, походу, — Шаст вздыхает, убирая руку, — Вылезай, я поведу. Давай-давай, в ритме вальса! Вхожу и на ватных ногах — о, то есть я все-таки как-то отреагировал! — перехожу на пассажирское сидение.

***

Машина въезжает на стоянку ровно за десять минут до начала технички. Стас уже ждет нас у служебного входа, нервно подергивая ногой. Выхожу из машины, уже привычно тянусь в карман за ключом, чтобы заблокировать двери, когда слышу «пилик» со стороны Шаста. А, точно. — И что это мы так рано? — спрашивает уже устало Стас, скрещивая руки на груди, — Зрители уже на месте, бегом! — повысил голос. Плохо. Злится. — Стас, мы это… Мы там в аварию чуть не- — Ну вот не надо мне тут, я уже задолбался от отговорок этих ваших, — что-то часто Шаста перебивают, бедняга, — Бегом, я сказал! Семь минут до начала, зрители в зале уже! — Да не кипишуй ты, еще успеем добежать до канадской границы, — ничего себе, я даже нахожу в себе силы язвить. — Я тебе сейчас как дам, не кипишуй, — Стас замахивается какими-то листками, я прикрываюсь от него, и мы все трое прыскаем от смеха. Наконец-то обстановка разрядилась. Так, наконец, и работать будет проще. Мы заходим в гримерку. На диван с разбросанными на нем вещами, видимо, Матвиенко и Поза летит сумка Шаста, он на ходу снимает цветастую футболку «Пепси-Кола», расстегивая сумку и запуская туда руки в поисках формы. Мне нельзя, но я невольно залипаю на тощее тело, искренне не понимая, почему его регулярно стебут за худощавость. Это же красиво. Я бы все отдал а такое тело, но ничто не работает — ни изнуряющие тренировки, ни жесткий дефицит калорий и постоянные диеты. Черт, опять об этом. Вот поэтому и нельзя. — Просто ты недостаточно стараешься, — Голос вновь возникает в моей голове, — поэтому и результатов нет. — Заткнись! — Что? — оборачиваюсь на Шаста, недоумевающе уставившегося на меня, так и не вдев вторую ногу в штанину. — А, нет, прости, ничего, — черт. Нельзя привыкать отвечать ему вслух. Выгляжу как сумасшедший. — Ребят, вы все? Готовы выходить? — в дверь гримерки засовывается голова Оксаны. — Да, Окс, сейчас идем! — Антон одергивает футболку и поворачивается ко мне, — Идешь? — Угу… — ну что же, еще один рабочий день.

***

— Ты домой сегодня как, на такси, — спрашиваю, припоминая утренний инцидент, одновременно делая очередную затяжку. — — Чтобы ты себя угробил, — Шаст хмыкает, выпуская из легких густое облако дыма, — Нет уж, изволь, сегодня вечером опять я за рулем. И выспись завтра, лады? — — Да, конечно, — да, Шаст, я высплюсь. Как только впитаю в себя еженочную дозу информации о том, какого веса мне стоит достигнуть, так сразу. — Поехали, Белоснежка, — тушит сигарету об уже ставшую привычной урну. Я тоже выкидываю свою, недокуренную, и спешу за ним. Сигнализация пиликает и я понимаю, что он даже не собирался возвращать мне ключи. Мог бы и догадаться. — Ему тебя просто жалко. — Заглохни. Не сейчас. Мы не одни, — как жалко, что, чтобы не слышать Голос в голове, недостаточно просто заткнуть уши. — Сам подумай. Он просто не хочет проблем — ты разобьешься, а им потом тебе замену искать. А может вообще шоу закроют. И все. На тебя ему плевать, всем плевать. — Арс, ты чего завис? В машину залезай, холодно же! — отмираю и сажусь на переднее сиденье, быстро захлопывая дверь, — Ну ты тормознутый в последнее время, конечно. — Угу, — на большее просто нет сил. — И не больно-то разговорчивый.

***

Мой идеал — не то, что я вижу в зеркале. Посеребренное стекло обманывает меня. Серебро во все времена затмевало людям разум. Я это знаю.

На экране компьютера вновь будто бы портал другого измерения. И опять уже за полночь. Телефон, заряжающийся на кровати, начинает вибрировать, на нем высвечивается контакт: «Серж». Странно, обычно Серый не звонит так поздно. — Але? — Але, Арс, привет, — он звучит запыхавшимся, — Слушай, можно переночевать у тебя? — Тебя что, Катя снова выгнала? — что-то в последнее время Матвиенко чересчур часто оставался без крыши над головой на ночь глядя, — Что на этот раз не поделили? — Да я без понятия, она истеричка просто! — лица его я не вижу, но в подробностях могу представить, какую кислую мину он сейчас состроил, — Так ты один? Мне буквально пару ночей перекантоваться… — Давай приезжай. Ключи у тебя есть? — в трубке слышно какое-то копошение, и через несколько секунд раздается ответ. — Черт, нет, в другой куртке оставил, наверное. Откроешь мне? — Жду, — отключаюсь первым. Все равно Серж прибежит минут через десять максимум, все же я слишком привык к этому району, пока жил у него во время съемок в москве. Съехать-то, конечно, пришлось, как только у Матвиенко начали наклевываться более-менее серьезные отношения, а то «живешь с мужиком, педик что ли?» тащилось за ним слишком тяжелым грузом. А я не люблю доставлять проблем. Так же, как не люблю серьезные перемены, благо, найти недорогую сдающуюся квартиру неподалеку не составило труда. Как и съехать буквально в день неловкого разговора, сплошь пестрившего «Ну Арс, ты же понимаешь» и «ничего личного, просто Катя может захотеть прийти, а тут ты, неловко как-то». Конечно, я все понимал. Мы слишком долго дружили, чтобы не понять. Поднимаюсь с дивана, на котором так удобно устроился пару часов назад и, накинув легкую куртку, все равно больше пары минут на улице не пробуду, спускаюсь вниз, чтобы открыть дверь подъезда. Серж уже тут как тут, залетает в относительно теплое помещение, принося с собой с улицы холод, который неожиданно пробирает до самых костей, заставляя вздрогнуть. — Ты чего на трубку не отвечаешь? Звоню-звоню, а ты вот, звезда кремля — и вот он я, — вспоминает Серж недавний димкин перл, стряхивая с обуви налипший снег и параллельно несколько раз нажимая на кнопку лифта. Тот реагировать решительно отказывается, — Это что такое? — недовольно бурчит Матвиенко, еще раз ударяя по копке, так, скорее для профилактики. — Опять сломался, наверное, — преодолев оцепенение, вызванное обдавшим из двери холодом, отвечаю я, направляясь к лестнице, — Давай, пошли, нам всего на пятый этаж дойти. Физические нагрузки — это полезно! — последняя фраза вылетает у меня непроизвольно, и я ловлю на себе неодобряющий взгляд. Мало ли, с чем он связан. Матвиенко не любит вообще никакие упражнения. — Ну да, тебе-то уж точно упражнений не хватает, — сердце ухает куда-то в пятки. Ну хоть в глазах не потемнело, и на том спасибо. Оглядываюсь на ползущего сзади Сережу, вглядываюсь в его лицо, чтобы понять — он всерьез или это ирония? Здоровая и рассудительная часть мозга хмыкает, настойчиво подкидывая мысль, что это стопроцентная ирония, и это понял бы даже пятилетний ребенок. Даже Шелдон Купер. Даже пятилетний Шелдон Купер. Но тут как тут уже и Голос, захвативший уже почти все пространство черепной коробки, с легкостью подавляющий все потуги разумной части подсунуть мне какое-то то там адекватное восприятие ситуации: — Он прав. Ты в последнее время вообще себя запустил. На зарядке филонишь, на пробежке останавливаешься, вообще ни в какое русло. Ты хотел подтверждение — вот и оно. В руке звякают ключи, что свидетельствует о том, что мы благополучно взобрались на свой пятый этаж, открывая дверь. Когда-то, когда я только договаривался о съеме квартиры, отсюда веяло домом и уютом. Теперь же это для меня нечто большее чем простая крыша над головой. Ничего не поменялось особо, только мое личное отношение. Теперь это место воспринимается лишь как пристанище для удовлетворения определенных жизненных потребностей. Не более. Сережа скидывает ботинки и, повесив куртку на мой крючок, деловито семенит в сторону кухни. Недовольно вздохнув, перевешиваю его одежду на соседнюю вешалку. Все должно быть правильно. На своих местах. Что случится, если я повешу куртку не там, где обычно? Не знаю. Но почему-то страшно. — Пожевать есть че? — из кухни доносится звук открытия холодильника, и я направляюсь к его источнику, — О-о-о, да у тебя тут даже мыши вешаться грех — съедят. — Да есть там все, не ври, — заглядываю в и правда практически пустой холодильник из-за сережиной спины, продолжая направляться к чайнику — Вон листья салата, солью посыпать — и деликатес. А вообще, поройся в морозилке. Там может что-то быть, — и правда может. С последней сережиной у меня ночевки прошло всего-то около месяца, и тогда он вроде бы что-то притащил, приговаривая, какая же вкуснотища теперь будет ждать меня дома в ближайшие дни. Щелкаю чайник. Тянусь за пакетиками, в голове начинает неприятно шуметь, чувствую, как кровь устремляется вверх из всех конечностей. Устал сегодня немного. — Да ты издеваешься! Я же ее месяц назад припер! — Матвиенко трясет перед моим носом трофеем, добытым из недр морозилки. — Ты же знаешь, я пиццу без компании не ем. — Да брось ты, что-то же жрать надо. А не только эту зелень твою! — в духовке щелкает поджиг, раздается шипение и тихий «пуф» зажигающегося газа. — Я просто ем на студии обычно. — Не ешь, — вот только не хватало сейчас разругаться из-за этого. Серж, не надо. — То, что ты этого не видишь, не значит, что это не так. — Арс, что происходит? — нахожу в себе силы, наконец, отвлекшись от заваривания чая, повернуться на друга. У него лицо настороженное. — Отлично, теперь он думает, что ты сумасшедший, — Голос не заставляет себя долго ждать, появляясь в моей голове, как только ситуация начинает хоть немного выходить из русла. — Все нормально, — отрезаю немного грубо, и ответ мой адресован скорее не Сереже, нет. Это ответ настырной дряни в голове, что не дает мне спокойно жить и нашептывает всякие гадости. — Ну ладно. — как же мне повезло с таким отходчивым другом, — Дело твое. Не делай глупостей только, ладно, Арс? — заглядывает прямо в душу, принимая чашку из моих рук, обхватывая ее ладонями. Я только киваю в ответ, уходя к себе в комнату, где ждет открытый ноутбук с кучей открытых вкладок. Захлопываю крышку, отставляя компьютер на стол и залезаю на кровать с ногами, не удосужившись даже снять носки. Когда-то я бы этого и не заметил даже. Носки же. Я тогда даже мог в обуви спать завалиться. А сейчас в груди скапливается неприятное чувство тревоги. Они грязные. Я сплю на этой кровати. Они ходили по всей квартире. И вовсе не важно, что дважды в неделю я по расписанию отдраиваю каждый сантиметр своего жилища до блеска. Кажется, будто бы грязт повсюду — липнет к ногам, паутиной висит с потолка, так и норовя запутаться в волосах и попасть в глаза. От нее не спрятаться, ей пропитано все вокруг. Невольно вспоминаю Антона. Он единственный, на кого грязь не липнет. Наоборот, его бы можно было призвать, как Мистера Пропера, постучав по ведерку и спев песенку, и он бы очистил все вокруг, принося уют и спокойствие. Улыбаясь. Улыбка делает любого человека красивее, да? Боже, Сереж, как бы я хотел не делать глупостей. Но, кажется, самую большую глупость я уже совершил.