Sunshine on your cheek

Солнце ложится на кожу легким, еще слабо-теплым лучом, и он сонно прикрывает глаза, почти опять засыпая, где-то на задворках сознания слыша вялый писк о том, что нужно бы спрятаться в тень, чтобы вдруг не лишиться звания самого бледного парня Тэгу. Парень опирается о руку и лишь сухо смеется сам себе — от трехминутного прикосновения с солнцем в зимнее утро он уж точно не загорит, о почетном титуле можно не беспокоиться. Юнги приоткрывает глаза и видит город перед собой с высоты 27 этажа из панорамных окон дома — Тэгу уже шумит, тарахтит и бежит вперед проживать очередной будничный день, а ему от этого хочется только больше спать: монотонный приглушенный шум почти с запозданием доносится до ушей, становясь идеальным саундтреком для маленького сна прямо посреди кухни. Закутаться в одеяло, проспать половину дня, а потом опять засесть за компьютерные игры, поедать домашнюю еду, а ближе к вечеру, быть может, выбраться куда-то со старыми школьными друзьями, которых не видел лет пять. Студенческие каникулы разве не для этого нужны? — Ну и чего ты сидишь? — его выдергивает недовольный голос позади, и тогда Юнги медленно оборачивается. Младшая сестра смотрит на него требовательно и неожиданно строго — взгляд ее неожиданно напоминает материнский, и на мгновение Юнги кажется, что он снова старшеклассник, которому нужно придумывать отговорку. Она крепче сжимает школьный рюкзак и шмыгает носом: — Оппа, ты ведь не забыл, что сегодня везешь меня в школу ты? — Наён сдвигает брови, поправляя идеально заплетенные косы, — очень жаль, что из нас двоих права есть только у тебя. Мама ведь те… — Ты, может, еще громче говорить будешь, чтобы маму разбудить? Помню я, — медленно протягивает он, разворачиваясь обратно к окну, — но ведь выходить нужно в 8:30? У нас еще полно времени. — У меня сейчас будет истерика! — тихо шикает она в ответ, — в 8:30 мы уже должны быть на месте! — Тогда у нас мало времени, — констатирует он и притягивает стакан с кофе к себе, — но пока я не допью, мы не сдвинемся с места, — дразнится он, чуть ухмыляясь — этого Наён, конечно, не замечает и начинает дуться, перебрасывая портфель уже в обе руки: — Но нам нельзя опаздывать, оппа! — сначала со страхом умоляет она, но видя, что брат издевается, надувает губы и легонько стукает его по локтю, — зря мама не вернула тебя в ту же капусту, где и нашла! — У тех, кого нашли в канаве, нет мнения! Разве не ты умоляла меня поскорее вернуться домой, пока я был на учебе в Сеуле? — он смеется, отпивая, — я только недавно приехал, а ты уже не хочешь меня видеть? — Еще бы! Лишний рот! И вообще! Я обижусь! — она скрещивает руки, — у нас первым уроком… я не могу опаздывать!.. Хотя, знаешь! Пей свой дурацкий кофе со льдом сколько тебе угодно, но тогда ты лично доведешь меня до класса, объяснишь причину опоздания моему учителю и попросишь у него прощения!

***

Даже с учетом того, что он слегка потерялся во времени, они должны были успеть как раз к началу занятий, но оставался нюанс, который Юнги почему-то каждый раз пропускал мимо себя: утренние пробки в Тэгу вещь вполне реально существующая и ощутимая. Медленно ползущие машины впереди ничуть не напрягают Юнги, и он едва ли отпускает ногу с педали тормоза, чтобы незаметно катиться вперед, тогда как на соседнем сидении разворачивается маленькая личная драма. Наён что-то усердно печатает и взволнованно глядит то на время, то на брата, убивая его своим молчаливым взглядом и застрявшим где-то в воздухе возмущением. «Я же говорила!». — Мы опоздаем на десять минут, — с болью проговаривает она, убирая телефон, — я передала своей подруге, чтобы она предупредила, но… ты… ты… это твоя вина, ты все объяснишь учителю Чону. Что мы опоздали из-за тебя! А не из-за меня!.. — Так вот в чем дело! — улыбается Юнги, переключаясь с дороги на сестру рядом, — не хочешь показаться в плохом свете перед учителем Чоном! Наён, нужно было раньше сказать, что первый урок с ним! Мы бы тогда приехали с рассветными лучами солнца и сварили бы американо для твоего несравненного учителя Чона прямо в классе, чтобы, когда он зашел, его встречал приятный аромат и забота от лучшей ученицы. — Отстань, Юнги! Ты вот вечно! — она разворачивается к окну, а Юнги лишь смеется. Домой он приехал позавчера, но за это время загадочный учитель Чон стал еще одним членом семьи дома Мин. Благодаря Наён и ее нескончаемым разговорам этот Чон с ними завтракает, обедает, ужинает и устраивается вечером вместе смотреть семейный фильм — сон все еще раздельный, слава богу! Юнги снова аккуратно присматривается к сестре рядом, слегка теряясь: разве в ее возрасте уже влюбляются? Наён едва ли еще перешла в подростковый возраст, но, очевидно, за время его учебного семестра в Сеуле голову ее перестали занимать мысли о барби. Юнги это трудно понять: в школьное время у него никогда таких ситуаций не происходило… — Ладно, не обижайся! Мы уже почти на месте, ты опоздаешь максимум на пять минут, это даже опозданием трудно назвать, — он пытается быть мягче, опуская руку на ее плечо, — после уроков съездим поесть горячих булочек с какао в той кофейне на Гвансоке, потом зайдем в книжный, купишь себе новые тетради для нот и сольфеджио. Злишься? — одним глазом он ищет место для парковки, вторым вглядывается в лицо сестры, — не обижайся. Я ж глупый старший брат, которого в капусте нашли. Чего с меня взять вообще? Еле заметного дрожания губы, которая чуть было не расплылась в улыбке, было достаточно, чтобы понять, что конфликт исчерпан: — Но ты все равно извинишься перед учителем Чоном и скажешь, что опоздали мы из-за тебя, — довольно заканчивает она, обхватывая руками портфель — они на месте.

***

Школьные стены неминуемо бросают Юнги в собственные воспоминания тех далеких лет, но не настолько далеко, чтобы погрязнуть в ностальгии. Время, однозначно, значимое, но не лучшее. В школе у него почти не было друзей, зато в Сеуле эта ситуация исправилась, и порой он жалеет, что радость дружбы узнал позже обычного — успокаивает себя тем, что, вроде как, всему свое время. Школа Наён почти не отличается от той, где учился Юнги — тогда они еще жили в маленькой квартирке над круглосуточным продуктовым, а ему каждое утро приходилось топать в класс по двадцать минут в любую погоду, таская за собой тяжеленный портфель, потому что у родителей не было машины, а автобус ходил по такому маршруту, что быстрее было дойти на своих двух. Сестра с волнением вышагивает вперед, цепляясь взглядом за дверь впереди — ее класс еще открыт, и даже из коридора видно, что ученики только-только подтягиваются и подготавливаются к уроку. Чем ближе они подходят, тем больше Юнги убеждается, что там занятием еще и не пахнет — кто-то из детей кричит, кто-то переговаривается, кто-то бросает тетрадью в другого. Когда раздается громкий радостный смех, молодой человек косится на сестру рядом, которая теперь почти бежит вперед, заливаясь румянцем — судя по всему, смех принадлежит тому самому учителю Чону, от которого Наён без ума и с которым Юнги уже привык делить одну квартиру. — Бросок тетрадкой отличный, но нужно потренироваться в меткости, — хохочет мужчина из-за стены, — попробуй на баскетбольной площадке отработать, как тебе, м? — он ненадолго прерывается, переключая свое внимание, — Джинна, сегодня ты сидишь на первой парте… я же говорил… и всегда теперь будешь… это лучше, чем щуриться весь день, пытаясь разглядеть что-то на доске… все попили, поели? Ручки у всех пишут? Приступим? — Учитель Чон! — врывается Наён едва ли перекрикивая гомон в классе, — я здесьизвинитечтоопоздаланоэтонеяэтоон! — в одно слово тараторит она, не поворачивая головы, когда палец, как и вся рука в целом, вдруг вытягиваются в одну линию и обвинительным приговором указывают в сторону только подошедшего Мин Юнги, — это он! И кофе, и машина, и пробки! Все! Все пил и пил! Как назло, представляете! — Доброе утро, — неловко смеется Юнги, обращаясь к учителю, который суетливо подошел ближе, — у нас здесь катастрофическая трагедия приключилась, учитель Чон. Солнце светит тому в спину и первое время лица не видно. Юнги слегка щурится, пытаясь разглядеть того, но когда учитель Чон приближается почти вплотную, то солнечные лучи уже не могут затмить его. Он — высокий. Выше Юнги на полголовы уж точно. Волосы медовые, взъерошенные. Как лужайка, которую пощипали коровы — в хорошем смысле. Воздушные. Но улыбка — все же первое, что Юнги видит и чувствует, что с ним что-то делают с помощью этой улыбки. Что-то странное. Будто он когда-то уже видел его. — Наён, ты можешь не переживать, — хохочет учитель, всматриваясь в Юнги, почти не глядя на школьницу, — мы еще даже не начали. Я бы не позволил всему веселью начаться без тебя. Катастрофическая трагедия? — Трагедия в виде его дурацкого кофе, — с обидой замечает Наён, опережая, — с дурацким льдом. — О, я же учу вас уважать чужие вкусы и предпочтения! — почти искренне удивляется учитель. — Я уважаю его вкус к дурацкому кофе… с дурацким льдом! — Эй, ты, видимо, совсем забыла, что любитель дурацкого кофе — это тот же самый человек, который поведет тебя гулять на Гвансок сегодня? — смеется Юнги, когда девочка смущенно выпучивает глаза, а затем смотрит на учителя, — в опоздании виноват лишь я, каюсь! Моя сестра только невольная жертва печального хода событий. Но когда дело касается кофе… — Понимаю! Кофе может стать причиной оправдательного приговора, — мягко улыбается мужчина, и Юнги удивляется тому, как гармонично слаженно его лицо, — но впредь, пожалуйста, не ставьте сестру в такие удручающее положение. — Это еще не все! — напоминает ему Наён, цепляясь взглядом, — учителю нужно показать уважение! — Да, да, — он закатывает глаза, — учитель Чон, я приношу вам свои искренние извинения, — парень шмыгает носом, на мгновение возвращаясь в свое детство, когда его самого отчитывали за опоздания. Сейчас никто не спешит его отчитывать или наказывать, но улыбка, слетающая с губ учителя Чона, почему-то ощущается не менее смущающе.