Sunshine on your cheek

Через наушники хорошо слышно Кёнбусон, который разлегся прямо перед глазами — поезда снуют по путям каждую минуту, встречаясь и устремляясь в разные точки Кореи; взглядом Юнги цепляется за скрипучие синие товарные вагоны, пытается успеть за скоростными пассажирскими поездами, следит за уже сильно устаревшими электричками, которые, скрипя, движутся в сторону моря где-то на юго-востоке. Он пожимает плечами и переводит взгляд на экран лэптопа, но понимает, что все это бесполезно — сегодня ему не удастся поработать. Еще один глоток уже теплого кофе, и мысли его опять устремляются прочь из кофейни, перебегают через дорогу, почти попадая под колеса машины, и прыгают в первый попавшийся вагон. Когда он был подростком он часто ходил смотреть на поезда на Синчон, хотя, не совсем поезда были его целью тогда. Юнги прерывает самого себя, не желая залезать так далеко в воспоминания; ему было бы любопытно посмотреть сейчас на «его» место, но только чудо может заставить его сунуть туда нос в такой холод — первая попавшаяся кофейня рядом с центральным вокзалом слишком далеко от Синчона, да и он уже пригрелся и вряд ли готов бродить по зимним улицам. Он приглушает музыку в наушниках еще больше, уступая это вакантное место шуму поездов, но вместо этого только отчетливее слышит собственное бездумное клацанье по клавишам и тихие разговоры вокруг; аккуратно он выглядывает из-за экрана и всматривается в лица, надеясь отыскать в них хоть что-то, что могло бы помочь в работе — застывший взгляд, из которого он может выловить настроение, неловкую улыбку, про которую можно написать историю, выскочившую эмоцию, которой можно дать звучание. Ну, хоть что-нибудь… Юнги вздыхает: полная бессмыслица и абсолютное анти-вдохновение. Ничего не помогает. Вокруг лишь какие-то серые, непробиваемые тучи, заслоняющее собой солнце — ему кажется, что все, что он делает, выглядит смазано, бессвязно и жалко. Он не оставлял свои попытки написать хоть что-то с самого приезда, но вместо музыки появлялись только жалобные скучные писки и выхлопы усталого мозга. Вдохновение в какой-то момент покинуло его и с тех пор он довольствуется серой скучной пустотой: без этой возможности писать музыку он вдруг ощущает себя самым заурядным человеком на свете — обычным смертным! Вздыхая, он берет телефон и глядит на экран, не замечая оповещений о новых сообщениях, лишь думает, как лучше сформулировать мысль о том, что он полный неудачник, у которого пропала способность слышать звуки вокруг себя. Палец замирает на иконке с групповым чатом студенческой беседы, а на языке крутятся варианты сообщений — пусть они поищут куда более талантливого композитора для своего студенческого фильма, пока не поздно; лучше он вообще ничего делать не будет, чем сделает то, что ему не понравится. Палец не успевает набрать даже первое слово, когда телефон начинает настойчиво вибрировать, а холодный проницательный взгляд Намджуна с иконки его контакта смотреть прямо в душу; Юнги всегда от этого смешно, потому что на фотке Намджун пьяный в хлам стоит в одном рыбацком сапоге у какого-то круглосуточного магазина, зато выражение лица, как минимум, как у министра иностранных дел — выдает лишь один глаз, чуть косящий вправо. — Я же вижу, что ты онлайн и не читаешь мои сообщения, — почти с обидой начинает Намджун на том конце провода, — а вдруг меня похитили, и ты — единственный кто мог бы меня спасти, увидь ты вовремя мои мольбы о помощи? — О, умоляю, твои похитители просто отдали бы тебя обратно после того, как ты бы начал третью лекцию о современном искусстве, — почти сухо отвечает он, но все же улыбается, — как там моя приставка, кстати? Если ты и ее сломал… — Приставка в порядке, а вот телефон у меня новый, потому что старый… в общем, оказывается, телефоны не приспособлены к полетам с балкона, ты знал? — он смеется, — ладно, я ведь звоню тебя обрадовать! — Джин перестал разбрасывать свои вещи и орать посреди ночи? — Нет, это такая же константа как свет или гравитация — мы можем с этим фактом только смириться и подстроиться, но не исправить, — Намджун усмехается, — но хорошая новость в том, что он временно перестанет делать это в Сеуле и начнет делать в Тэгу. На мгновение Юнги прикрывает рот, пока, наконец, уголки губ не начинают медленно ползти вверх, а глаза щуриться: — Вы все-таки приедете в Тэгу на каникулы? — он ухмыляется, не веря, — предупреждаю: пить, кутить и крушить все вокруг не очень-то выйдет, мои родители думают, что я прилежный сын… и еще остановиться у меня не получится — у нас просто негде… — Ох, Юнги, успокойся, тебе надо было всего лишь порадоваться за нас! Ты что, не рад? Почему я не слышу счастливое верещание? Юнги медленно выдыхает, прикусывая нижнюю губу; пусть за столько лет Намджун до сих пор не понял, что он не из тех, кто открыто показывает свои эмоции, но он действительно счастлив от того, что хотя бы часть зимних каникул можно будет разделить с друзьями — это и правда ценно. — Рад, — сухо отвечает он, думая сразу обо всем: что надо будет сходить вместе на Апсан, съездить к морю, поесть самгепсаль и замиксовать с поктанджу в том укромном баре рядом с Гвансоком, — вы уже решили, где остановитесь? В хостеле, в гостинице? Я могу вам подсказать район, где это лучше сделать и чтобы это было не так далеко… — Когда-нибудь Мин Юнги перестанет думать наперед за других и начнет выслушивать их до конца, — Намджун тянет, — не переживай, мы остановимся у моего друга, мы учились вместе, — он делает паузу, размышляя, — но тебе он, наверное, не слишком понравится, — смеется, — очень шумный для тебя.

***

Машина мурчит и неспешно пересекает еще не загруженные вечерними пробками улицы Тэгу, продвигаясь к центру; пейзажи за окном проносятся мимо Наён, но она ничего не видит перед собой, опираясь о стекло двери, тихо улыбаясь чему-то своему — после занятий она едва ли сказала хоть слово, хотя обычно поток ее мысли неиссякаем. Юнги догадывается, в чем кроется причина — и это уж точно не сладкие рисовые пирожки и какао с маршмеллоу. Он прибавляет громкость музыки и размеренно кивает головой, уже автоматически отсчитывая такты и доли, почти не задумываясь о содержании песни, слыша только ее выстроенную потаенную для обычного слушателя структуру: — Как твой день в школе? — тихим голосом спрашивает он, — что нового? — Ах… Она только вздыхает, и Юнги невольно, но все-таки сдержанно посмеивается — смех почти похож на кашель, но такой звук хотя бы не сможет стать причиной обиды, которая вполне могла последовать после, но нет — Наён, кажется, даже не заметила этого. Ему даже слегка становится завидно: он никогда в жизни не чувствовал ничего подобного — бабочки никогда не порхали в его животе, да и ночами он всегда спал крепко, не мучаясь бессонными мыслями о предмете воздыхания. — На следующей неделе контрольные, — Наён собирается с мыслями, но не смотрит на брата, направляя взгляд вдаль, — а потом… а потом у нас будет школьная экскурсия в ботанический сад Наенчон… надо не забыть маме сказать, что от родителей требуется сопровождающий, потому что учителю Чону нужны будут помощники, чтобы уследить за всеми нами… — Ох, надеюсь, меня в это никаким боком не впишут… — тихо бормочет Юнги, вглядываясь в дорогу и улицы вокруг, — а то я вас знаю… один раз уже выступил на сцене в роли гнома, когда ты в началке была… а вы меня вообще-то туда заманили, сказав, что вас пофоткать надо! Тэгу постепенно разворачивается перед Юнги — там и тут он видит мимолетные картинки прошлой жизни: той, что была до учебы в Сеуле. Улицы, по которым он когда-то ходил, торопясь из школы к репетитору, переулки, по которым он бегал, боясь опоздать на тренировку по баскетболу, кинотеатр с яркой неоновой вывеской в стиле 50-х, спрятавшийся между зданиями — туда он первый раз в своей жизни ходил на свидание — к слову, не очень удачное. Сцена провального первого поцелуя намертво засела в голове, и от этого он не в восторге: обычно это случается ночью и от возмущения он даже окончательно просыпается и, недовольно скрещивая руки, видит будто в замедленном действии как он, вытягивая губы трубочкой, тянется к однокласснице, а она резко поворачивает голову так, что губы его приземляются точно в ее ухо. Зимой темнеет быстро. К тому времени, когда они доезжают до места, уличные фонари уже освещают оживленные улицы, а витрины, еще не успевшие сменить новогодние украшения, искрятся от декора и света. Пушистый снег порошит улицы, а прохожие суетливо снуют туда сюда, разбегаясь по делам — кто домой после работы и учебы, кто в магазины за едой; на дорогах журчат двигатели машин, светят фары и стоп-огни. В кофейне тепло. Их щеки слегка пощипывает после мороза — свободное парковочное место оказалось не близко, но так даже лучше: горячий какао после холода только вкуснее. Наён по обыкновению занимает любимое место у окна и тянется в портфель, пока Юнги заказывает напитки и пирожки; все-таки зима не такая отвратительная, когда в мире еще существуют свитера, теплые кофейни и горячий шоколад. — Ты вдруг стала рисовать? — возвращаясь с заказом, Юнги удивляется, глядя на аккуратные рисунки сестры, которая достала их с единственной целью — чтобы брат случайно их увидел: она не любила хвалиться, но обожала, когда хвалят, — у тебя здорово выходит. — Я решила, что хочу ходить еще и на рисование, — с довольной улыбкой говорит она, цепляясь за кружку с какао, — рисовать, оказывается, здорово. — А как же музыка? Тебе будет хватать времени, чтобы все совмещать? — он помешивает свой напиток ложечкой, топя маленькие зефирки, — Фортепиано требует терпения и внимания. — Учитель Чон говорит, что если очень захотеть и приложить усилия, то все получится. — Учитель Чон, наверняка, не учился в Сеульском Национальном Университете, — он смеется, — сколько усилий ни прикладывай, ничего не получается, — Юнги на мгновение быстро прикусывает губу так, будто взболтнул лишнего, — точнее, получается, но в чем-то одном… и это если очень, очень постараться… Ладно, не забивай голову, — он понимает, что ее еще слишком рано пугать прелестями студенческой жизни. — А у меня получится, — она довольно улыбается и глядит на брата, доставая еще и карандаш из рюкзака, — потому что самое главное — верить в себя, а я верю. — Это тебе тоже учитель Чон сказал? — Ты все смеешься, хотя самому не помешало бы его послушать! — серьезно отвечает она, — раньше ты делал так много музыки!... Не оставлял в покое синтезатор и маму с папой, которые с ума сходили, когда ты придумывал очередной свой саундтрек к тем фильмам про шпиона! А сейчас?! Ты обещал написать мне песню на День рождения! — У меня нет вдохновения, — быстро отвечает Юнги, а потом замечает, что это теперь правда только наполовину. Ему не мешало бы серьезно задуматься над тем, что говорит сестра, но вместо этого он улыбается — ее вдохновение, ее блеск в глазах и ее взрослые рассуждения передаются и ему самому. Днем он пытался разыскать это чувство в незнакомцах, а уже вечером оно внезапно приходит от сестры. — Не смейся надо мной, эй! — с обидой бросает она, — оппа! — Я над тобой не смеюсь, — он чуть распрямляет спину, скрещивая руки и запуская свои замерзшие пальцы под теплый свитер, — я тебе завидую: мне тоже нужно столько же энергии для того, чтобы делать что-то: ты и рисуешь, и играешь, и отлично учишься. Где-е-е, где-е-е ты берешь силы для этого? С возрастом все меньше времени сил, времени и… веры в себя, — он смеется. — Возьми все это у меня на время. Потом вернешь! — она хохочет, — учитель Чон потом еще со мной поделится, а я тебе потом опять дам! Эй, — Наён резко меняет тему, поднимая исписанный листок с нарисованным солнышком к лицу, — оппа, нам задали домашку по английскому — нужно написать акростих! — Какое слово ты выбрала? — Учитель Чон попросил использовать то слово, которое радует… я выбрала слово Sun! — То есть ты выбрала самое коротенькое слово, чтобы не мучиться долго? — подначивает Юнги, за что справедливо получает бумажкой по руке в сопровождении со серьезным взглядом, — я шучу, Наён, шучу! — Учитель говорит, у меня отлично выходят акростихи…. И в английском я тоже лучшая! Он мне единственной разрешил взять маленькое слово!.. Sun, — прочищает она горло, чтобы торжественно зачитать брату, — S — See you there, U — under your shine, N — not under your tears. — Красиво… — честно признает он, — но слишком драматично для одиннадцатилетки. — Мне тринадцать! — Красиво, но чуть-чуть драматично для тринадцатилетки, — с сухой, но доброй улыбкой исправляется он, — пока я был в Сеуле, ты вдруг резко выросла, — он опускает голову на руку, — что дальше, мы будем с тобой обсуждать твоих парней? — С тобой?... — она мгновенно становится пунцовой, — да ни за что! Юнги тихо смеется, потирая нос: — Если кто-то будет обижать, ты только скажи, и я его… я его заставлю переслушать всю мою музыку! Он потом к тебе и на метр не подойдет, — Юнги видел себя в зеркало и прекрасно знает, что физические разборки являются для него потенциально проигрышным предприятием, — но я хотел спросить кое-что другое… ты сказала, что ты веришь в себя… а что заставляет тебя ощущать это чувство? Наён на мгновение замолкает, оказывается взятой врасплох: наверняка, она и сама об этом не задумывалась, да и словами ей это трудно выразить… — Не знаю… — серьезно отвечает она, — это…это… я не знаю. Просто… ты опять будешь смеяться, — поджимая губы, она переводит взгляд за окно. — Не буду, обещаю. Мы с тобой сейчас разговариваем как взрослые люди, ты не заметила? — улыбается он. — Ну… — собирается с мыслями, — раньше, когда я что-то делала, никому до этого особо не было дела, ведь в семье уже есть один гениальный музыкант, который получил стипендию в Национальном Университете, — делает она однозначный намек в сторону Юнги, — и я… музыка для меня не так легка, как для тебя, а потом, когда я начала интересоваться рисунком и у меня не получалось… Учитель Чон сказал мне, что… что верит, что у меня все получится, что он верит в меня… и почему-то я и сама поверила. Оказалось, этого достаточно. Не знаю… но вот, — Наён пожимает плечами, — Эй, Юнги-оппа, знаешь что? Учитель Чон говорит, что сила слова на самом деле обладает огромным влиянием, — она резко поднимает голову и улыбается, становясь в мгновение так похожей на маму, — я верю в тебя, Юнги-оппа! Ты сделаешь самую прекрасную музыку, которая только может быть! Правда-правда! Что-то тревожится внутри Юнги; тревожится, но с радостью того, что оковы спячки наконец спадают и развязывают крохотный, но крепкий и неприступный узелок, который до этого сдерживал это чувство… Это как легкий весенний ветер или первые лучи летнего солнца, но не откуда-то извне, а изнутри, прямо из груди — солнечный свет, разрезающий грудную клетку, и выплескивающийся наружу — обычно, так Юнги и ощущал свое вдохновение. Руки вдруг просят взяться за лэптоп и открыть программу с треком, который он не мог доделать месяца три, уши хотят услышать что-то новое, пальцы желают наиграть мелодию на клавишах… Медленно он улыбается сам себе под нос: невидимый учитель Чон, покорно следующий вместе с Наён и присевший рядом с ними за этот столик, стал вдруг неожиданным лучом света, которого так не хватало.