Sunshine on your cheek

Свободно раскрытая рука ловит потоки встречного ветра, который ласкает кожу; салон машины наполняется прогретым весенним воздухом, вместе с сорванными прямо с ветвей запахами цветущих деревьев, подобранными с земли ароматами зеленеющей травы, что проносится мимо вместе с широкими полями, безымянными речушками, крохотными поселками и деревушками. Иногда можно схватиться за запах свежеиспеченного хлеба из случайной пекарни крошечного городка, распробовать кофейные нотки из кофейни по пути… так пахнет весна. Приборную панель нагревают слепящие солнечные лучи, пока голос из колонок поет о чем-то мягком и далеком; они не вслушиваются в музыку и слова, просто улыбаются — Хосок улыбается, потому что ему хорошо. Юнги улыбается, потому что Хосоку хорошо. Хосок подставляет лицо потокам воздуха, прикрывая глаза и выдыхая. Он распыляется в самых маленьких микро-эмоциях, которые крохотными салютами щелкают его внутри: от обыденной радости видеть мир вокруг таким, какой он есть, до чувства давно забытого, заброшенного в прошлом, обвешанного пылью и паутиной собственных страхов и переживаний — счастье от того, что впереди так много всего — необычного, удивительного, захватывающего… И там, впереди, он не один. Наконец-то не один. И ничто и никто не тянет его в прошлое — свобода, которая и не снилась ему еще пару месяцев назад. Он открывает глаза, медленно переводя взгляд на Мин Юнги — сосредоточенный на вождении, он задумчиво мнет подбородок: — М? — замечает он взгляд. — Ты серьезно не собираешься мне говорить, куда мы едем? — щеки Хосока становятся слегка пунцовыми. — Никакой разницы не будет, если я скажу, — отвечает он, выдыхая, — скоро уже приедем… И в действительности нет никакой разницы — ни для Юнги, ни для Хосока. Вообще никакой разницы. Хосок откидывается на сидении, продолжая вытягивать руку за окно, пока волосы треплет ветерок. Юнги не может сопротивляться, и на самое мгновение он переводит взгляд на него — внутренности его наполняются мягким тягучим медом. Он хочет прикоснуться к нему, взять его за руку, провести по волосам — но он пока что не научился быть тактильным отличником: у них еще не было времени для учебы. Но Юнги спокоен — знает, что еще будет. Поля медленно сменяются лесами, ручьи плавно перетекают в озера, а постепенно алеющее небо начинает упираться в невысокие лысые горы где-то на горизонте — уже едва ли заснеженные, но все такие же потрясающие; Хосок удивленно подается вперед и восторженно, почти как ребенок, озирается вокруг: так, будто он в самый первый раз видит этот мир с его разукрашенным небом и причудливыми мягкими облаками, в самый первый раз улавливает пение птиц в стволах высоких сосен; впервые слышит мягкое трение шин об асфальт и звук этот удивительно подходит очередной песне из колонок и подстраивается под… под этот момент вообще. Как будто впервые он дышит полной грудью и чувствует себя настолько живым. Воздух становится более прохладным, влажным, и Хосок, наконец, забирается обратно в салон, прикрывая окно, шмыгая уже холодным носом. Юнги, усмехаясь, сбавляет скорость, и тогда Хосок понимает, что они, наконец, приехали; даже немного грустно от этого: он так бы ехал и ехал… Но парень быстро об этом забывает, когда следует за Юнги вглубь леса, неся в руках пакеты с вещами и кое-какой едой. В голове еще крутятся остатки красивой песни из машины, мелькают картинки пролетевших мимо пейзажей; в груди так спокойно, что даже хочется плакать, но плакать совсем не так, как это было когда он раскрылся Юнги — то было высвобождение, а сейчас… …Сейчас… очевидно, это счастье. Хосок почти что теряет дар речи, когда они оказываются на месте. Он видит скрытый в зарослях леса крохотный одноэтажный деревянный домик на берегу небольшого озера — там, на противоположной стороне, выглядывают невысокие горы, которые он до этого видел из машины. Освещаемые последними солнечными лучиками облака почти что лежат на верхушках: солнце прячется на западе, за горой, показываясь лишь на четверть. Терраса рядом с домиком, нависающая над водой, терпеливо ждет их прибытия: там круглый еще холодный мангал, низкие деревянные кресла с подушками и пледами. Сердце в груди Хосока бушует, протестует и почти что бурлит, кипит — ему требуются силы, чтобы продолжать заставлять руки удерживать пакеты с продуктами, а не бросить все и кинуться к Мин Юнги. Тот выглядит удивительно спокойно, удовлетворенно. Почти по-хозяйски Юнги оставляет пакеты у столика на террасе, рыщет в заднем кармане в поисках ключей, не замечая даже, что в это самое мгновение Хосок смотрит не на те красивые горы на горизонте, не любуется пурпурными облаками и не наслаждается закатным небом — Хосок, не мигая, смотрит на него, чуть прикусывая губу. — Мин Юнги… — только и шепчет парень. Юнги прошибает: каждый раз, когда Чон Хосок называет его полным именем, с ним делается что-то страшное. Его имя и фамилия в устах Чона Хосока звучит как-то, что всегда теперь будет на его губах. Юнги вдруг хочется подарить ему эти звуки навсегда и так, чтобы теперь только он и мог их произносить — в любом случае, никто и никогда не сможет озвучить это так, как делает это он. У Юнги почти идеальный слух, поэтому он слышит… слышит в его голосе все. Он не успевает зайти внутрь домика, не успевает положить пакеты, разложить продукты — а ведь там мясо, которое нужно заморозить до завтрашнего утра, да и овощи могут продавиться под грузом остальной еды… — рука его слишком быстро оказывается в руке Хосока, а ноги его почти что предательски перестают слушаться и начинают следовать за ним — тот тянет его к самому краю террасы, к воде. Спокойная, почти зеркальная гладь отражает розовое небо и горы на том берегу, пока на западе искрится яркий закат, нитями падающий на персиковые пушистые облака у вершинок гор. Хосок не отпускает руку Юнги, глядя вперед — губы его чуть приоткрыты; молодого человека трескает на крохотные кусочки — и режет его почти что теми же самыми нитями заката, что окрашивают облака: как он еще не распался на кусочки для него тоже загадка. Юнги аккуратно проводит пальцем по пальцу Хосока, понимая, что слегка дрожит. Медленно он тянется к наушникам в кармане, ощущая, как сохнут его губы и как сильно ему хочется издавать странные радостные звуки от такой близости, прыгать, вести себя, как объевшийся сахара ребенок на диете… Еще мгновение, и один наушник оказывается в ухе у Хосока, второй у него, а через секунду там начинает звучать музыка. — Я знаю… — сухо проговаривает он, — я сам сказал, что музыка не может сказать многое… но… она… наверное, может… намекнуть. Юнги быстро убирает телефон, второй рукой накрывая ладонь Хосока, потерянно глядя перед собой — ему отчего-то страшно смотреть на Хо и видеть его реакцию, ведь эта песня… …Он написал ее буквально за два часа, пока ехал из Сеула в Тэгу после того, как все осознал в том домике на берегу моря. Не просто осознал — все почувствовал. И ему кажется, что ему удалось передать все через эти звуки — через колокольчики и морской бриз, через едва ли заметное мурчание гитары на фоне и медленные биты, через его эмоции, протянутые блестящими нитями через ноты и выраженные звучным пением музыки. Там, в этих звуках, есть все, что никак не может уложиться на его языке и стать озвученным. Сейчас, когда закат режет небо, когда вода перед ними плавно и лениво волнуется, когда безмолвные горы смотрят на них с той стороны, когда сердца бьются в унисон, а горячие ладони цепляются все крепче, слова не нужны — только плавные перекаты звуков в ушах, шуршание песка, свежесть ветра… Хосок слышит в этой песне все: так вот как звучат чувства Юнги. Сердце Мин Юнги дрожит, когда Чон Хосок вдруг поворачивает к нему корпус. Вторая его рука ложится на талию парня, и он замирает, робко приподнимая подбородок, вглядываясь в глаза Юнги. Они, полные самыми разными эмоциями, сияют: и как столько всего может умещаться в одном человеке? Сердце Юнги пропускает удар, когда он понимает, что они сближаются. «Сейчас он меня поцелует…» – с волнением проносится в его мыслях, когда он застывает у чужих губ. Хосок смотрит на него так, как смотрел бы на бесценное и хрупкое произведение искусства; его ореховые глаза цепляются за каждую черточку лица Юнги, как будто бы пытаясь в самых мельчайших подробностях запомнить этот момент. Юнги целиком и полностью отдает себя Хосоку, робко кладя свои холодные руки ему на шею, неровно вдыхая: боязно, страшно, неловко… Но затем становится правильно: тогда, когда Хосоку целует его. Горячие губы с нежностью и трепетом касаются его губ — Юнги почти теряет сознание, расслабляясь на подкошенных ногах, пока Хосок сжимает его за талию. Он льнет ближе, робко пробуя его губы на вкус — сладко, тепло, а потом… недостаточно. Юнги усиливается поцелуй, впиваясь в губы Хосока, и когда их языки встречаются, он уже не в состоянии трезво думать — не в состоянии думать вообще. На этот раз все по-другому, все настолько иначе, что, кажется, что этот поцелуй — именно этот — действительно их первый. Хосок притягивает Юнги еще ближе, мягко прикасаясь к его уже влажным губам, пока все в теле и мякнет, и наполняется чем-то светлым и радостным одновременно; он почти уверен, что светится сейчас, и дух его захватывает от того, как Мин Юнги действует на него. Он почти пьян — опьянен точно — и он жадно впивается все больше, перемещая руки к голове Юнги. Его руки действуют менее храбро, но все же оказываются на талии Хосока и вдруг неожиданно сжимают ее; Юнги тянется выше, приподнимаясь на носках, когда в голове все мелькает разноцветными взрывами, а по телу барабанит электрическими разрядами — губы Хосока слишком вкусные, сладкие, и их отчего-то так мало, что совершенно невозможно оторваться. Намагниченный, он хватается за губы, оставляя на них свои влажные следы, когда песня в наушниках, наконец, подходит к своему финалу. Хосок не готов заканчивать. Он почти протестует, когда парень отдаляется. Мягко улыбаясь в губы, Хосок обнимает Юнги, оставляя мелкие мокрые поцелуи на лице; и он почти хохочет, когда растрепанный и смущенный Юнги утыкается носом в его шею, почти что боясь поднять взгляд: оба не верят в то что происходит, но оба точно знают, что это самое реальное, что только могло с ними произойти. — Хосок… — хрипло начинает Юнги, обхватывая пальцы, — я тогда кое о чем говорил, но не закончил мысль… про моменты, про особенные слова … и об одной универсальной фразе, которая может перевернуть мир человека… — Хочешь перевернуть мой? — Хосок неловко посмеивается. — Да, хочу, — он сжимает его пальцы крепче, — тем более, сейчас подходящий момент… особенный. Ну, кроме того, что сейчас мясо в пакете отчаянно требует заморозки после стольких часов дороги, а помидоры плющатся под весом бутылки вина… Чон Хосок, — прочищает он горло, улыбаясь, — ни в чем он не был уверен так, как в этом, — я люблю тебя. Эта финальная пуля для учителя младших классов: что-то действительно разламывается в нем в это самое мгновение, но вместо разрушений и опустошения приходит наполнение — радостью, счастьем… любовью. Не только к Мин Юнги — это так же естественно, как-то, что весной трава зеленеет, а осенью с деревьев опадают листья — но еще и к себе, и к этому миру. Облегчение. Как будто темные времена позади, а те страшные щупальца навязчивых мыслей вдруг высохли и исчезли. Произойди это полтора месяца назад тогда, в Пусане, он не поверил бы, решил бы, что это шутка, забыл бы, уверил бы Юнги, что тому все кажется, но… нет. Любовь Юнги и правда самая настоящая, искренняя и исцеляющая. Хосок и не догадывался, что рецепт счастья кроется в молчаливом и бледном парне, который предпочитает сидеть дома вместо шумной вечеринки со знакомыми. Он даже не догадывался, что кто-то может стать настолько родным, любимым и значимым за такой короткий промежуток времени. Как так вышло? Оно и не важно сейчас. Важно, что его любовь подарила Хосоку надежду — и он верит, что это работает и в обратную сторону. И это работает. Работает, когда Юнги смотрит на Хосока и ощущает себя самым важным и значимым человеком на земле — точнее, он больше не чувствует себя настолько же незаметным, бесполезным и серым: он тот, кто может быть рядом в особенный момент, он тот, кто может быть неравнодушным. Он кому-то важен, он кем-то любим, и он кому-то необходим: все это он видит в Хо — в теперь уже его Хо. Глупый, влюбленный, Мин Юнги. И самый счастливый Мин Юнги, который не зря надеялся. — Мин Юнги, — Хосок, наконец, собирается с силами, чуть склоняя голову и ощущая, как сильно щемит в сердце, — и я люблю тебя. Юнги в который раз почти опадает на землю, но… разве могло быть как-то иначе?

***

Они жарят мясо на мангале, кутаются в плед, долго-долго сидят на улице, пока пьют вино и говорят обо всем на свете, считают звезды, прислушиваются к засыпающим птицам; обычно молчаливый Юнги не может замолчать и перестать рассказывать Хосоку все значимое и незначимое. Обычно болтливый Хосок слушает внимательно, не прерывая, уделяя внимание каждому слову. Они громко смеются и, наверное, их смех слышен даже на противоположном берегу озера, у подножия гор, с интересом глазеющих на них; вспоминают былые времена, вспоминают эту зиму, учтиво обходя Пусан — оба еще не до конца готовы покончить с той историей, но они знают, что у них еще будет время. Они замерзают до чертиков уже глубокой ночью и поскорее уходят в теплый домик, кутаясь в объятиях. Внутри по-домашнему уютно: деревянные скрипучие полы с ткаными коврами, небольшая чистая кухня, где пахнет овсяным печеньем; старый клетчатый продавленный диван, который кажется самым удобным на свете, небольшая двуспальная кровать у окна с цветочным постиранным хлопковым постельным бельем. Огонь в камине гаснет совсем-совсем скоро — потому что никто больше не подкладывает туда дрова. Греются они друг о друга. Безумно долго целуются. Изучая друг друга руками, губами, взглядами. Их прикосновения друг к другу то медленные, сонные, гаснущие, то насыщенные, наполненные, тяжелые, жгучие. А еще быстрые, влажные, сорванные, жадные, пробуждающие в телах нечто, к чему они еще не готовы…. — но обязательно будут. Они приостанавливаются и возвращаются друг к другу с поцелуями невинными, чмокательными и мягкими — в губы и в их уголок, в щеки, в лоб, в скулы, в шею. Хосок не может надышаться Юнги, зарывается носом в волосы, в шею, за ухо… Прикосновения его все более храбрые, но все же робкие; когда длинные теплые пальцы оказываются под футболкой Юнги, по телу его пробегают мурашки. Он замирает, забывая, что нужно дышать — это новое чувство заставляет его широко раскрыть глаза, чем веселит Хосока. Они болтают без умолку всю ночь, перескакивая с темы на тему, смеясь, а потом опять возвращаясь к поцелуям. Юнги неожиданно сильно нравится, как Хосок приподнимается над ним, даря поцелуй за поцелуем; он становится безумным, когда пальцы Хосока гладят его по волосам, и он неожиданно цепенеет, когда он гладит его по шее, груди, животу… Они не замечают, что на улице светлеет. Сон почти утягивает Юнги в свои покои — он утыкается в шею Хосока, когда тот слабо потрясывает его, улыбаясь: — Юнги-и-и, — тихо шепчет он, — там такой рассвет… нам нужно встретить его! — Что?.. — сонно бормочет парень, не открывая глаз, — посмотрю на него, когда проснусь… — Что? — хохочет Хосок, поднимаясь с кровати, — давай, вставай, мы всего на пять минуточек сходим!.. — Но я почти сплю, Хоби… — Обещаю, мы сразу ляжем спать, как вернемся и проспим половину дня, но… — он смотрит через окно, видя там что-то невообразимое, — но только после того, как мы посмотрим на рассвет, — Хосок берет его за руку, потягивая, — Юнг-и-и-и! — Хоо… — Пожалуйста, пожалуйста…. — он умилительно завывает, — ладно, ты даже можешь не открывать глаза и продолжать спать, просто…. Просто побудь рядом, пока я на него буду смотреть! И Юнги берет его руку. Встает и следует за ним — веки, действительно, трудно открыть, и он смотрит вполглаза, следуя за Хо — тот держит его руку бережно, аккуратно ведя вперед. Юнги кутает их в одеяло, выходя на улицу босиком — как и Хосок. На улице свежо: пахнет уже не просто весной, но наступающим летом. Лето всегда как новая жизнь — и это лето, Юнги уверен, будет наполнено тем, чего в его жизни еще никогда не было в таком объеме: любовью. Она всегда казалось Юнги такой банальной, заезженной, до абсурдного смешной — но вот он сам сталкивается с ней лицом к лицу, и теперь может только склониться в уважительном поклоне и почтительно сомкнуть губы, извиняясь. Любовь оказывается статной дамой, перед которой он бессилен… Один-ноль в пользу этой леди. Они приближаются к воде, и пока Хосок держит его за руку. Юнги продолжает дремать, чувствуя тепло солнечного света и слыша звуки живности, журчание воды под ногами: наверняка, если он откроет глаза, то увидит что-то невероятно красивое, завораживающее, удивительное, но открыть глаза слишком уж трудно. …Пока солнышко не падает на его щеку, Юнги чувствует солнечный свет и тепло, чувствует, тысячи маленьких лучиков, которые, соединившись, вдруг становятся рукой Хосока — уже родной, любимой. Сон слетает с его век, и он открывает глаза: розовое небо отражается в зеркальной воде; в горах виднеется слабая дымка и едва заметная зелень сосен, но смотрит он на другое — он смотрит на распахнутые глаза напротив, в которые может поместиться вся вселенная. Юнги всегда боялся проводить больше положенного на солнце — вдруг потеряет статус самого бледного парня всего Тэгу? Но сейчас он готов отдать своему Солнцу все, что у него есть. Пусть он станет неприлично загорелым, он все равно не станет прикрывать лицо от этих слепящих лучей. Юнги свободно выдыхает, бесстрашно открываясь свету. Ведь это его солнышко на щеке.

Конец.