Sunshine on your cheek

Эхо быстрых шагов разлетается по только начинающим просыпаться улочкам Тэгу — Юнги даже слегка удивляется, когда видит редких прохожих: неужели у кого-то еще есть важные дела утром воскресенья? Неужели кто-то тоже жертвует своим сладким сном в теплой кровати? В Тэгу по утрам еще не так тепло — раньше вряд ли подорвался бы в такое прохладное утро…. Раньше. Юнги ничего не планирует и не пытается представить, как все пройдет — он дает жизни шанс расставить по местам, пытаясь при этом не перейти на бег: ему хочется как можно скорее оказаться перед квартирой Хосока, чтобы… чтобы просто быть рядом. Он вдруг понимает, что никогда раньше не видел Тэгу таким: золотистые лучи рассвета разрезают воздух теплым блеском, который, искрясь, ложится на стеклянные здания и на чистые тротуары, на зеленую траву в парках и на невысокие деревья рядом. Тысячи раз он смотрел на эти улицы по пути в школу и обратно, но только сейчас по-настоящему увидел это место. Свет, падая на его лицо, заставляет его немного прищуриться и улыбнуться: утренняя прохлада вдруг расступается перед солнечным светом, который притягивает к себе все быстрее и ближе — он не смеет сопротивляться. Подхваченный невидимой рукой теплых лучей, он срывается на бег: лишь бы успеть вовремя, появиться в тот самый момент… Юнги уверен, что порой буквально физически можно почувствовать правильность момента — и сердце его выбивает это осознание отчетливо, чисто и громко, не распадаясь на эхо или ненужные звуки. Он все делает правильно. Иногда сомнению нет места — в это утро в Тэгу оно, не найдя посадочной полосы, вдруг испаряется безоговорочно и закономерно. Когда Юнги видит невысокое здание с той самой квартирой, он вдруг чувствует не только желание рассмеяться, но и расплакаться. Раньше он не был ранимым или настолько эмоциональным: чувства, как и он сам, находились в неосознанной спячке, в которой ему было комфортно и тепло. Отрезок времени, проведенный без Хосока, кажется теперь Юнги глупой пустотой, которую ему необходимо поскорее заполнить. Сейчас он чувствует многое — и чувства эти сметают переживания о том, как все пройдет. Пусть он будет выглядеть смешно, а голос начнет заикаться: он будет таким, какой он есть — неравнодушным. Он даже не замечает, как взлетает на этаж Хосока, в который раз осознавая свою безумную влюбленность, которая разрушает его прошлые границы. Но теперь он влюблен не только в лучезарного учителя своей младшей сестры, который ко всем может найти подход и который всегда улыбается. Он влюблен еще и в Чон Хосока — в человека, который, как и все, может переживать не лучшие моменты; он влюблен в мягкий рассвет и вкусный душистый запах цветущей вишни; он влюблен в шум ветра, играющийся с листьями в ветвях деревьев или надуваемый с морской глади; влюбленный в чистое голубое небо с птицами в нем; в людей: в прохожих, в друзей, случайных встречных и самых родных; влюбленный в самого себя — он чувствует, что никогда прежде еще не вписывался в этот мир так сильно, как сейчас. Стоя перед дверью в квартиру Хосока, парень выдыхает и прикрывает глаза — успокаивая сердечный ритм, он медленно улыбается: он все делает так, как нужно. Он просто знает это. Иначе быть не может. Замок с той стороны двери чуть слышно скрипит, ручка опускается — Солнце на этот раз появляется не из-за облаков, не выглядывает из-за угла здания, не светит через мутное окно на кухне: его солнечный свет появляется из-за двери квартиры. Солнце его еще сонное, слегка растрепанное, но такое мягкое, славное, теплое… Но Хосок не удивляется — склоняя голову, он прикусывает улыбку, почти неловко пожимая плечами. Глаза его вдруг искрятся, и он медленно выдыхает, закрывая дверь спиной, а потом опираясь на нее. Они долго смотрят друг на друга, улыбаясь. Никогда еще Юнги не мог смотреть на людей так открыто, так спокойно, так расслабленно — глаза в глаза. Хосок не выдерживает и первым отводит взгляд, опуская голову — он будто не верит в то, что видит перед собой. Склоняясь, он смотрит на Юнги исподлобья, но взгляд меняет: теперь он уверенный. То же самое Юнги не так давно обнаружил и в своих глазах. — Мин Юнги… — тихо произносит Хосок, улыбаясь, — я же говорил, что ты умеешь удивлять? Он пожимает плечом, пряча улыбку: — Каждое утро воскресенья ты куда-то ходишь. Думал, не замечу этого? Заметил. Сегодня я решил составить тебе компанию, чтобы… — он едва ли запинается, но быстро берет себя в руки, — чтобы быть рядом. — Да? — он почти шепчет, приближаясь, — ну тогда… пошли?

***

Они идут по улице плечом к плечу — возможно только это ощущение помогает Юнги не взлететь: тревожно-волнительная масса внутри него превращает его в сахарную вату. Молчание, растянувшееся между ними, звучит гармонично и правильно. Юнги слепо шагает за Чон Хосоком, вскоре теряясь в улицах города — он не представляет, куда они направляются, а все его мысли сконцентрированы на том, что плечо жжет от такой близости — еще немного, и на его ветровке будет выжжена самая настоящая дыра. Ноги его почти отказывают, когда мизинец Хосока задевает его собственный — возможно, только случайно. Хосок не убирает руку. Юнги тянется за ним, перехватывая палец. Дыхание его затихает, пока внутри рвутся нити и натягиваются новые: так неважно, куда они идут, главное, чтобы это не прекращалось… Разве за пределами этого прикосновения есть что-то еще? Есть какой-то город с миллионами жизней, сотнями тысяч людей, с какими-то событиями? Разве действительно в этот момент реально что-то еще, кроме того, что его теплая ладонь в ладони Хосока? Разве может быть сейчас что-то более существенным, чем длинные пальцы в его пальцах? Хосок, обхватывая руку, гладит большим пальцем его по ладони, когда Юнги робко поднимает взгляд — он опять улыбается. Как и всегда. Юнги улыбается в ответ, и Хосок с необычной робостью отводит голову, втягивая шею; только сейчас парень осознает, что что-то в Хосоке изменилось: он еще не понимает что конкретно, но… но это чувствуется во всем — в легкости его движений, в искренности улыбки, в чистоте взгляда… Хосок замедляет шаг, когда перед ними появляется белое здание в два этажа за невысоким кованым забором: что-то вроде государственного заведения, где постоянно проходят мероприятия на бесплатных основах — Юнги и сам ходил в такое место, когда в семье почти не было денег. Теперь серьезные мысли закрадываются в его голову: он сжимает ладонь Хосока сильнее, вопросительно глядя на него. Вряд ли сейчас там проводятся бесплатные уроки по рисованию, на театральный клуб это тоже слабо похоже. Он не отвечает, но улыбка его становится менее отчетливой. Глядя перед собой, он расправляет спину и открывает калитку — у дверей здания виднеются худощавые бледные фигуры, заходящие внутрь. У Юнги плохое предчувствие, и он опять глядит на Хосока — тот не говорит ни слова, лишь спокойно подводит его к скамье у аллеи и аккуратно усаживает Юнги на нее: — Тебе туда не нужно, — тихо отвечает он, глядя в глаза, — это на полтора часа. Парк здесь красивый, но, наверное, ты устанешь ждать меня. Напротив есть кофейня, — нехотя, он выпускает его теплую руку, — спасибо, что ты рядом.

***

Девяносто минут тянутся почти что как вечность. Юнги решает остаться на территории это странного здания — время от времени он поднимается, делает пару шагов, а потом садится обратно. Очевидно, строительство завершилось совсем недавно — еще даже не успели повесить табличку с названием. Он вглядывается в пустые окна, но ничего не видит; пытается вслушаться, но не слышит ничего, кроме пения птиц в кронах высоких деревьев. Когда люди начинают выходить из здания, все они кажутся Юнги призраками: худые, бледные, почти что прозрачные, они медленно выползают из здания и стремятся прочь за ограду. Хосока он среди них не видит, потому с волнением вжимает руки в колени, провожая взглядом этих странных людей — многие улыбаются, уверенно глядя вперед, но лишь единицы обмениваются словами, которые невозможно разобрать — слова их слипаются, прерываются ветром и шумом с дороги, долетая до Юнги в виде одной смешанной кучи звука. Хосок не появляется и позже. Юнги беспокойно гипнотизирует двери, почти что решая пойти за ним. Почему-то ему по-глупому страшно, будто там, за дверьми, сидит огромная страшная тайна, к которой Хосок боялся его подпустить все это время. Вздыхая, он успокаивается: он уже все решил. Он будет рядом, несмотря ни на что. Пытаясь успокоить внутреннюю дрожь, он закрывает глаза — тогда он и слышит звук закрывающейся двери и неторопливые шаги к нему. Юнги раскрывает глаза и видит свое солнце, но только вот оно… не светит. Хосок теперь и сам выглядит бледным призраком, от лица которого отхлынула вся кровь, а из глаз вытекла жизнь. Выжатый и усталый, он едва ли держится на ногах — Юнги почти подается к нему, но тот оказывается быстрее и садится рядом. Какое-то время Хосок молчаливо смотрит перед собой, а затем прячет руки в карманы своей джинсовки — Юнги безропотно терпеливо ждет, не подгоняя его, но изнемогая от происходящего. Медленно, плавно и тихо Чон Хосок выдыхает и так же медленно склоняется к Юнги до тех пор, пока не укладывает свою голову ему на плечо. Раздробленный и безжизненный, он закрывает глаза, и Юнги взволнованно касается его локтя: — Хосок… — хрипло начинает он, почти переходя на шепот, — что… что это за место? — Это… — он сглатывает, — это реабилитационный центр, созданный для людей, пытавшихся закончить жизнь самоубийством. Мин Юнги глотает язык, ощущая недостаток кислорода. Он закрывает глаза, чувствуя как от самой макушки и до кончиков пальцев пробегают крупные холодные мурашки. Сглатывая, он крепко обхватывает руку Хосока, прижимаясь. Не говорит — дает Хосоку время и… спокойствие. Он здесь для того, чтобы быть рядом — только для этого. Важно об этом не забывать. — Юнги. Все не так. — Хосок находит в себе силы усмехнуться, — я здесь в качестве волонтера. Я помогаю…. веду группу… вел. Вел группу. Сегодня было мое последнее занятие с ними… я… прости… я будто говорить не могу. Каждое слово вытягивает из него жизнь, и он тускнеет больше и больше. Юнги осторожно поднимается со скамьи, продолжая держать руку Хосока и помогая ему встать — тот медленно следует за ним в сонной дымке: — Мы куда? — К тебе, — спокойно отвечает Юнги, ощущая, как сильно бьется его сердце, — тебе сейчас нужно отдохнуть и хорошенько поспать.

***

В квартире слабо пахнет кофе и печеньем с корицей. Еще утренний свет освещает уютную гостиную, и Юнги только сейчас понимает, что все это место выглядит буквально как Хосок: разные книги на полках, растения в горшочках, цветные подушки на диване, стены, увешанные картинами… Тишина. Только из приоткрытого окна на кухне слегка слышен внешний мир. Юнги и не подозревал, что так соскучился по этому месту, как и не подозревал, насколько оно ему в самом деле нравится. Юнги молча отводит Хосока в спальню с не застеленной кроватью: у Хосока нет сил на разговоры, а Юнги они сейчас не требуется. Окно занавешено — соблазнительные потемки заставляют зевнуть и Юнги: ночью в поезде он не спал. Отпуская руку, он разыскивает пижаму Хосока, передает ему в руки, потом сконфуженно цепенея — тот сразу стянул с себя уличную одежду, оголив грудь. Слишком неловко Юнги смотреть на это, поэтому он отворачивается, ссутулившись. — Юнги… — слышится из-за плеча, и Юнги аккуратно переводит на него взгляд, — я… мне нужно так много всего тебе сказать. Я… страшно представить, какая картинка у тебя в голове, ты же ничего не знаешь… — Это сейчас не так важно, — он выпускает воздух из легких, с трепетом глядя на то, как Хосок делает к нему шаг и протягивает руку, опуская ее на шею. Юнги снова покрывается мурашками, млея от едва заметного прикосновения; Хосок, склоняя голову, улыбается: — Привет. — Привет, — смущаясь, он прикусывает губу, — я соскучился, — голос его срывается: фраза получается скомканной, тихой. — Я тоже, — шепчет Хосок в ответ, мягко проводя пальцем по щеке. — Поспи. Отдохнешь, а потом… Он соглашается, но не выпускает руки: : — Юнги… — скомкано улыбается, выдыхая, — не уходи? Пожалуйста, — обхватывает пальцы, — побудь рядом. Юнги быстро и часто кивает, жуя свою измученную губу: больше всего на свете он не хочет сейчас уходить. — В этот раз у меня нет сил придумывать повод, чтобы ты остался рядом, — Хосок достает комплект чистой одежды, — я просто хочу этого. — А у меня нет причин этого не делать, — Юнги сухо усмехается, вспоминая тот вечер, когда они впервые уснули друг рядом с другом: выпившие, промокшие, усталые, еще не особо понимающие, что происходит… Мин Юнги аккуратно устраивается с Хосоком, который лежит к нему спиной. Ему волнительно быть вот настолько рядом, но до легкого головокружения хочется быть еще ближе: будто стоит ему протянуть руку, как Чон Хосок упорхнет бабочкой. Не оборачиваясь, Хосок сам находит находит его руку, устраивая на себе и проходясь по подушечкам пальцев — Юнги пододвигается, упираясь лбом в лопатку. Он смущен, и от этого в какой-то момент трескается: — Я… я ведь тактильный двоечник, знаешь? — он втягивает запах Хосока, останавливается у шеи, — я не умею трогать… — Я же учитель, — усмехается, — научимся. — Я стану отличником, — он перехватывает его руку, закрывая глаза, — отдыхай, пожалуйста. Я буду рядом. Юнги тихо улыбается, устраивая голову совсем рядом с его затылком — пусть он сейчас хотел бы схватить его лицо и расцеловать, сейчас он здесь совсем не для этого.

***

Хосок трепетно смотрит на него, не будучи в состоянии оторвать взгляд. Крохотный, как котенок, Юнги утыкается носом в подушку, размеренно дыша. Он почти что трескается от умиления, пока его пальцы почти незаметно проходятся по волосам. Наверное, впервые за многие, долгие годы Чон Хосок чувствует себя хорошо. Сейчас он понимает, что уехать так поспешно из Пусана было верным решением — это сработало как триггер: он действительно понял, сколько вещей в своей голове ему нужно решить. И он начал разбираться с этим: в том числе и ради Мин Юнги. Он всматривается в спящее лицо, чувствуя, как влюбленно бьется его собственное сердце. Улыбаясь, он приближается к его лицу — не может сопротивляться себе, не может отказать себе, не может не быть рядом с Мин Юнги. Он не знает почему. Определенной причины нет и одновременно с этим причина одна-единственная: это сам Мин Юнги. Все в нем и вне его, рядом с ним, вокруг него… от макушки до мизинцев на ногах. Рука, дрожа, застывает сначала в воздухе, замирает в считанных миллиметрах от его щеки, а потом опускается на щеку — в этот раз он позволяет своим пальцам больше. Мягко, почти неосязаемо проходясь по коже, он подбирается к уху и волосам. Юнги, просыпаясь, потягивается; Хосок не торопится убирать руку — лишь улыбается, с умилением глядя него: — Не смог сдержаться…. — шепчет, — прости, что разбудил. Юнги кладет свою руку сверху, сглатывает: — Прощения просишь? А я готов просыпаться от такого хоть каждый день, — смущенно смеется. — Звучит слишком уверенно, — он убирает его волосы с лица, — скажи, ты ведь и в тот раз проснулся? — Проснулся, — отводит взгляд, — но… но тогда не открыл глаза. Почему-то. Сам не знаю. Надо было… но… — Юнги… — он качает головой, успокаивая. — Все хорошо. Хосок, выдыхая, закусывает губу и чуть медля убирает руку. Молча он привстает с кровати, сглатывая. Терапия и препараты заметно помогли ему, но впереди еще долгий путь к тому, чтобы обрести цельного себя. Его психолог говорит, что ему пора начать доверять людям… или, как минимум, начать с ними говорить. — Я хочу все тебе рассказать, все, что происходило со мной. И то, из-за чего я уехал из Пусана, хотя больше всего на свете не хотел уезжать. Не из города. От тебя. Юнги кивает, разыскивая его руку — он обхватывает его пальцы, приготовившись слушать. — Юнги, пожалуйста, не подумай, что я вываливаю на тебя свои проблемами. Но… но то, что происходит между нами… — он смущенно запинается, подрагивая плечами, — я хочу верить, что нас впереди что-то ждет. И я… хочу идти туда вместе с тобой… ты должен знать это. Чтобы знать меня. По-настоящему знать. Я проходил курс терапии и антидепрессантов: у меня была диагностирована высокофункциональная депрессия: днем я много работал и улыбался людям, а вечером и ночью… Юнги приподнимается, молча кладет руку на его колено. Он не перебивает — вновь он дает такое нужно время, глядя на Хосока с пониманием и трепетом. Хосок, выдыхая, кивает: — Это произошло еще тогда, когда я учился в школе. У меня самая обычная семья…. Была. Отец — бухгалтер, мама — медсестра, старшая сестра, которая заканчивала школу, и я… Ее звали Давон, — лицо сереет, — она была моим примером во всем: лучшая ученица, прекрасная танцовщица, гордость семьи. Душа компании. И она собиралась поступать в Сеульский национальный… первая в списках на поступление — делает паузу, — она покончила с собой в ванной нашего дома, пока не было родителей, а я нашел ее. Еще теплую. Но уже мертвую. Еще с кровью. Но уже без дыхания. В тот день я задержался с другом по пути из школы. Мы заходили купить газировку. Если бы я вернулся домой хотя бы на 10 минут раньше…. Хосок дает себе паузу, опуская голову. Юнги садится к нему вплотную, обвивая холодные пальцы — ему самому больно, и сердце его раскалывается на части. — Никто… никто из нас даже не заметил, — продолжает Хосок через время, — что за ее улыбкой скрывается расстройство пищевого поведения и депрессия. Никто из нас даже не подозревал, что она только делает вид, что ест — она всегда… дробила еду на мелкие кусочки… мы и не знали, что так порой делают люди с анорексией… не знали, что стоит за ее двусмысленными фразами… или не хотели знать. Знаешь, говорят, самоубийцы хотят, чтобы их остановили. Чем больше я над этим думал, тем яснее понимал: она давала нам знаки. Она хотела… чтобы мы ее остановили. А мы не заметили. Никто из нас вовремя не сказал ей нужных, необходимых слов. Я сам ничего ей не сказал, хотя, возможно, даже одно слово могло бы. Я, вроде как, это все проработал с психологом, — выдыхает, поднимая глаза вверх — Юнги видит, что в них стоят слезы, — и мне правда лучше, но мне сейчас нужно пройти через это, рассказать это вслух — никто ведь и не знает, кроме родителей. Все эти годы я нес это все в себе. Винил себя и из-за этого ненавидел себя. Спасался тем, что помогал другим и поддерживал их. У меня… не складывались крепкие отношения. Рано или поздно дружба или отношения… исчерпывали себя. Каждый раз мне было больно. Каждый раз я отталкивал людей, а потом оставался один, не понимая, что я делаю буквально все, чтобы люди не хотели со мной оставаться. И тогда я запретил себе сближаться с людьми, — сорвано смеется, — думал, что так защищаю себя, а на деле только рыл себе могилу глубже. — Хосок… — все внутри горит пожаром и пламенной смолой скатывается в груди. — Но мне вдруг разонравилось рыть ее. Захотелось выбраться, — он смотрит прямо на Юнги, — это начало происходить, когда брат моей ученицы начал написывать мне в инстаграме, потом подвез на машине. Знаешь, музыку свою показывал и был таким невыносимо милым… на первое свидание он меня к своей бабушке позвал, — смеясь, он шмыгает носом, закрывает глаза — слезы все ж таки стекают по его щеке. — И мне совсем-совсем разонравилось сидеть в этой яме, когда этот парень держал меня за руку под сакурами в Пусане. Когда я увидел в его взгляде столько всего, что и в целой книге не описать. И когда… я обидел его. Все там же, в Пусане. Хосок обхватывает его руку, приближаясь: — Каждый раз, когда мы сожалеем о прошлом, мы воруем это время у будущего, у которого есть все шансы стать лучше. У прошлого только один исход: оно уже случилось. Его не исправить, а… а у будущего есть… вариативность, — усмехается, — есть шанс, что оно будет лучше. И от этого интереснее жить… в один момент мне захотелось видеть себя в будущем с тобой, — он смотрит исподлобья, ощущая, как краснеют щеки и горят уши, — но я не мог позволить себе, чтобы я утащил тебя с собой в свое же прошлое, в свою же могилу. Мне необходимы были эти полтора месяца, чтобы это понять… прости, что я не писал, не звонил. Это так безответственно! Представляю, сколько боли… Юнги заставляет его замолчать, прислоняя большой палец к губе — слегка проводит им, затем поднимается к щекам, аккуратно вытирая слезы. Он молча разглядывает его лицо, приоткрыв губы — он переполнен эмоциями, и грудь его вибрирует от чувств, но все, чего он хочет — это чтобы Хосок успокоился и не переживал. — Прошло столько лет, — тихо продолжает Хосок, давая слезам скатываться по щекам, — а я только сейчас вышел с ее похорон — он выдыхает, поднимая голову наверх, — фух… Мин Юнги медленно опускает свои руки на его талию и заключает в объятия. Хосок кладет свою голову ему на плечо и заметно успокаивается, закрывая глаза — сердце отбивает удары уже почти без боли, глаза не болят от слез и теперь он хочет целую вечность просидеть вот так: в теплых уютных объятиях, пока где-то на улице разливается закат и течет жизнь. Здесь, в этой комнате, все иначе — все немного замедлилось. Они вместе ложатся обратно на кровать, и им трудно оторваться друг от друга — Юнги цепко хватается за руку Хосока, смотрит в его глаза: — Я не только тактильный двоечник, — робко начинает Юнги, остро ощущая, что настала его очередь говорить, — но я еще и… двоечник в человеческих отношениях и разговорах. Мне всегда… было проще отмолчаться… быть незаметным. Пропустить мимо себя и не участвовать… я никогда не был даже для самого себя главным героем. Но одна моя подруга сказала, что…. показала, как в жизни важно быть неравнодушным, — делает паузу, поглаживая пальцем его ладонь, замечая его внимательный взгляд, — и что этому нужно учиться, и я… и я не только хочу стать отличником, но и получить магистерскую степень. Мне… мне важно, что было у тебя в прошлом, потому что это — часть тебя, твоей личности и твоей жизни… и я понимаю, как тебе не просто было раскрыться… прости, я все еще не умею внятно говорить, — хрипло бурчит, — то, что у тебя произошло и то, что тебе довелось пережить… Я хочу быть рядом с тобой, Чон Хосок — и не просто быть рядом, ведь… кх… — Давай, говори, — подначивает парень, хитро улыбаясь, стирая с глаз набегающие слезинки, — я тебе свою душу наизнанку вывернул, теперь твоя очередь. Помнишь, тогда в машине ты сказал мне, что привык говорить все прямо и не ходить вокруг да около? — Да, я знаю, — с обидой на себя кидает он, — я… ошибался, наверное. Не знал я себя — только представлял себя таким. Или покрасоваться хотел перед тобой… да и вообще. я рядом с тобой вообще все слова забываю, так что… Знаешь… столько моментов было, когда я хотел тебе сказать что-то особенное — там, под снегом после вечеринки, в машине, у бабушки на кухне… хотел пьяным позвонить тебе и признаться во всем, а в Пусане, когда мы только встретились, я уже почти начал говорить вслух… Было столько моментов, когда я мог сказать слова и, знаешь, сейчас… сейчас я задумался, — он становится серьезным, — ведь всего лишь слова, сказанные вовремя, сказанные в подходящий момент могут… могут изменить вообще все. Я всегда боялся слов, заменял их молчанием или музыкой… музыка не скажет тебе, как меня кольнуло током, когда наши пальцы случайно соприкоснулись, когда я принес тебе кофе в школу; музыка не скажет тебе, как я переживал из-за своих детских фотографий, которые Наён решила тебе показать, чтобы мне насолить: вдруг ты бы посмотрел на меня мелкого с тем шоколадным мороженым и полностью разочаровался бы во мне?.. Музыка не скажет тебе так же отчетливо и явно, что рядом с тобой я впервые почувствовал волшебство момента и жизни… распробовал вкус настоящих эмоций. Да блин! Я думал о тебе днями и ночами… и знаешь?.. Это даже хорошо, что есть одна универсальная фраза, которая может перевернуть мир человека. И я больше не хочу упускать моментов для особенных слов…. Хосок выглядит бесконечно расслабленным, спокойным, но и уставшим тоже — будто он только что пробежал марафон длиной в несколько лет и только-только достиг финиша. Он устало моргает и не может сказать что-либо. Способность составлять логические предложения разбивается о пол как стеклянная ваза — эмоциональные горки выпивают из него все силы, и Юнги понимающе мягко улыбается: — Договорим потом? Тебе нужно еще поспать, Хоби… — Ты ведь никуда не исчезнешь, когда я проснусь? — Я буду рядом.