Твой последний взгляд

Катя Гродно 23 мая 2021 года Я сидела на приёме у офтальмолога и не спеша перебирала пальцами от ожидания, пока мою карточку заполняли очередным профилактическим осмотром, который не выявил никаких ухудшении в зрении. За последние два года мое зрение стояло на месте и не двигалось ни в какую сторону, что не могло радовать меня и мою семью. За столом рядом с креслом, на котором я ждала, сидела красивая блондинка лет 45 с миловидным лицом и в привычном быстром темпе писала что-то в моей карточке. На носу сидели очки в металлической оправе в форме лисьего глаза, иногда съезжая по переносице вниз. Белый медицинский халат поверх серой блузки и желтых штанов словно светился, подчёркивая фигуру женщины. По скольку был конец весны, а жара на улице стояла как летом, халат был с коротким рукавом. Но в просторном кабинете мы были не одни. Рядом со мной на соседнем кресле сидела моя старшая сестра двойняшка — Ксюша и что-то быстро записывала в маленьком блокноте. Красивая, с серьёзным как всегда лицом русоволосая девушка в черных очках, небрежно поправила сьехавшую вниз бретельку чёрной сумочки на плече и уставилась на нашего с ней офтальмолога. — В медпункте ничего плохого не сказали по поводу твоих глаз, дорогая? — не отрываясь от заполнения карточки спросила мой врач. — А то последние мои пациентки пришли ко мне со слезами на глазах, что их в медпункте совсем сделали слепыми. — А? — вырвали меня из мыслей женские слова. Легкий толчок локтем со стороны Ксюши собрал мои мысли в кучу и я посмотрела на врача. — Нет, все хорошо, Лилия Константиновна. — с улыбкой ответила я. — Мне только сказали, что нужно обязательно показаться своему офтальмологу для профилактики, что все стабильно и мое зрение не упало. Начиная с пелёнок, я и моя сестра подверглась небольшому тепловому излучению, так как с детства вместе с ней родились недоношенными. Очки стали нашими спутниками в жизни до самой старшей школы, хотя мы носили их не на постоянной основе и соблюдали все возможные правила для поддержки хоть такого зрения, что у нас было. — Это правильно. — все так же не отвлекаясь от карточки говорила офтальмолог. — Профилактика ещё никому не вредила. Только ещё раз убедились в том, что твое зрение остановилось, после внезапного улучшения два года назад. Это очень хороший результат. Многие мечтают о таком. У Ксюши тоже потихоньку растёт зрение, тоже скоро сможет полностью отказаться от очков. — Это самая хорошая новость за сегодняшний день. — её губы расплылись в искренней счастливой улыбке и с лица пропала маска серьёзности. — Да, я знаю. — посмотрела я на свою любимую сестрёнку и взяла её за руку. — У нас все хорошо. — У нас все хорошо. — повторила она за мной и положила свою голову мне на плечо. Да, действительно. Два года назад я ходила в очках и мечтала о том, что когда-нибудь я проснусь утром и увижу перед собой чёткий мир, а не расплывчатое облако красок. На самом деле, мое зрение было не совсем уж запущенным. Да, я не видела чётко перед собой окружающий меня мир, но могла себе позволить пойти на прогулку или в гости без очков, так как была способна видеть и без них. Я была довольна тем, что имею и просто держала кулачки за то, что оно больше не упадет и со временем «моя норма» придет. Эта норма есть у всех, у каждого она разная, но конец один — человек счастлив. Но два года назад я стала замечать за собой, что мои глаза стали очень чувствительными и быстро уставали. Сначала я списывала это на школу, думала что очень сильно напрягаюсь и нервничаю, и вот результат пошёл на глаза. Я уже пыталась как-то расслабляться и по минимуму сидеть в телефоне. Но к уставшим итак немного больным глазам добавилась головная боль.

***

Два года назад Квартира семьи Кати и Ксюши Раннее утро — Катя, выруби будильник на телефоне! — заныла сонная Ксюша и лениво перевернулась с одного бока на другой. Я проснулась от жуткой головной боли и трезвонящего без остановки будильника, на котором играла песня BTS — Boy With Luv. Я не разлепляя веки потянулась к телефону в розовом матовом чехле и автоматически смахнула пальцем вверх значок будильника, выключив надоедливый прибор и вместе с этим громкую музыку. Рука с телефоном, словно загруженная огромными камнями, обесиленно упала на кровать, глухо столкнувшись с одеялом. — Ксюша. — негромко позвала я сестру, услышав в ответ молчание. Я тыкнула ногой ей в бедро, от чего та дернулась и протяжно замычала. — Ксюша! — Мм? — Надо вставать. — выдавила я из себя с трудом эти два слова, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Бля… — опять заныла старшая. Она потянулась за телефоном и взглянула на время. Ее лицо было расстроеным. — Не хочу. На часах 7:10, почему мы должны встать сегодня пораньше? — Потому что нам в школу на 8:30 из-за директора. — Бля, в актовом зале опять собирут на очередную промывку мозга, что курить, пить, колоться и ходить без сраного фликера — это плохо! — плюхнулась лицом в подушку русоволосая. — Надоело. — пробубнела та в подушку. — А-а-а! — И что ты предлагаешь? Я нашла в себе силы открыть хотя бы один глаз и взглянуть на сонную сестру. Сделать это было гораздо сложнее, чем я себе представляла. У меня было ощущение, что мне в глаза залили мыло и насыпали песка со стеклом, а потом сделали глубокий массаж, чтобы все осталось в глазных яблоках навсегда. От представлений такого изощренного способа лишить меня зрения, голова начала сильно гудеть, пульсируя в висках. — Я предлагаю пойти… — поднялась на локти русоволосая и уставившись на меня спросонья, на секунду опешила. Ее голубые глаза прищурились в форму лисьего глаза и быстро заморгали. — Катя, ты чего? Ты вся вспотела. Тебе плохо? — она одним резким движением надела очки и села рядом со мной. — Катя, не молчи! Что случилось? — Голова болит и глаза. — тихо ответила я и сглотнула. Я медленно поднесла ладони к глазам и легонько дотронулась до век подушечками пальцев. — Ксюша, мне больно.  Я больше не могла держать один глаз открытым и опустила его, почувствовав на секунду облегчение. Руки предательски затреслись в воздухе рядом с виновником моей боли и словно кукольные, упали мне на грудь. — Позови маму. Глаза…щиплет… Я не могла не спать и спокойно лежать в таком состоянии. Глаза чертовски больно жгли и резали, я не могла поднять их и на половину. Слезы как защитная реакция потекли через веки, стекая по вискам и на теплую подушку, образуя маленькие тёмные пятна на витьеватых узорах небольшой подушки. Даже тогда, когда я вот так лежала в агонии, дыхание казалось мне настоящим испытанием. Голова адски болела, виски пульсировали, а глаза хотели выкатиться из орбит. Я думала, что и дыхание станет для меня болезненным действием, которое я не смогу больше делать после нискончаемой боли. Моё дыхание быстро участилось, а сердце бешено заколотилось, видимо мечтая выпрыгнуть из моей грудной клетки тогда. — Катя, только не отключайся, пожалуйста, я позову маму! — Ксюша схватила меня за плечи и крепко в них вцепилась, что ее ногти вцепились мне в кожу через ткань пижамы. — Да ты вся горячая. — она подскочила на кровати и побежала к двери. — Мама! Мама, Кате плохо! Мама! Дальше я четко не помню, что происходило. Все было как в глухом густом тумане. Я не могла открыть глаза, не могла пошевелиться, не могла дёрнуться. Не могла тогда жить. Боль из глаз и головы разошлась по всему телу, не давая мне сделать никаких движений. Мне говорили, что я билась в агонии, горела от жара и что-то шептала на английском, но никто не вслушивался в слова. Я помнила только голос Ксюши, как она звала маму. Я слышала в её голосе всхлипы, она плакала… Помню как мама вбежала к нам в комнату и быстро прильнула ко мне, и потрогала моё лицо бархатными руками, и как так же быстро отстранилась от меня, и набирала номер скорой. Я слышала как набирается номер по цифрам. Как меня положили на холодную каталку. Как мы с мамой и Ксюшей ехали по скорой. Дальше все помню маленькими отрывками. Мама плачет, Ксюша тоже. Они не отходят от меня. Мама говорит про папу, что он уже едет. Я чувствую их руки в своих руках. Тепло и любовь их тел передаётся мне. Но потом их нету и я не чувствую тепла из их рук. Четко помню после этого только приятный запах и руки. Запах чёрного горького кофе и чьи-то тонкие теплые ладони, касающиеся моих горячих рук и щек. Мне сказали, что так я провела несколько часов, пока сама не проснулась. Все анализы и датчики были в норме, за исключением немного повышенного железа в крови. Меня перевели из реанимации в одноместную палату, где сидел папа. Его старое доброе лицо после тяжёлого напряжения мгновенно смягчилось при виде меня. Он посмотрел на меня и опустив лицо в руки, тихо заплакал. Нет, это были не слезы от горя, а чистые слезы счастья. Мама и Ксюша тоже плакали от счастья, обнимая меня. Я сама не заметила, как по щекам маленькими струйками бежали горячие слезы и как незаметно дрожали мои руки в объятиях любящей семьи. Глаза и голова уже не болели, но я долго не понимала, что не так, пока не огляделась по сторонам. — Не может быть. Нет, это либо сон, либо я в коме. Этого не может быть! — отказывалась я от правды, которую сама видела четно перед собой. — Я вижу. Я выставила руку перед собой и опешила. Она не была размытой картинкой, я её видела. Видела маленькие шрамы, оставленные котом, вены, родинки. Я все видела так, будто все стоит перед самым носом. Я видела. — Ох… Дотронувшись дрожащими руками до лица, кожа ощутила теплую влагу. Я отстранила их от лица и увидела маленькие капельки на подушечках пальцев. По щекам снова текли слезы. И снова слезы счастья. Я поднялась с больничной койки и поспешила к двери, чтобы выйти в коридор. Уже стоял вечер и моя семья нехотя ушла домой. Я чувствовала себя хорошо, но для наблюдений меня оставили в больнице на несколько дней, чтобы удостовериться в моём хорошем самочувсвий. Я вышла в коридор. Запах медикаментов и хлорки сразу ударил в нос, пощекотав слизистую до защитной реакции. Я тихо чихнула, прикрыв рот ладонью. Пройдя дальше я почувствовала тепло вокруг себя и снова острый запах чёрного кофе. — Кто здесь? — эхо моего тихого голоса прошлось по всему коридору. Я не знаю, почему задала такой вопрос, хоть и никого не было в коридоре, кроме меня. Чувство, что я не одна, немного пугали, но, кто здесь был, не вызывал у меня чувство ужаса, а лишь чувство неполноценности, которое ощущало моё одинокое сердце.