Проклятье

Сокджин чертовски зол. Пальцы впиваются в ладони до кровавых полумесяцев и со стороны он выглядит сумасшедшим, наверное. Несётся по выложенным розовым мрамором календарем дворца, наизусть зная эти бесконечные лабиринты дорог, игнорирует стражников и требует открыть дверь. Забывает о правилах дворцового этикета, забывает, что с ним может сделать главный евнух, забывает обо всем, потому что Тэхен важнее этого. Массивные двери в покои открываются мягко и медленно, за эти несколько секунд Сокджин собирает весь гнев в руках и покорно склонив голову, входит в покои Меча Империи. — Мой господин, — голос у Сокджина чуточку холоден, немного срывается, но во всяком случае, он держится. Пора позабыть прошлое, которое окутывает каждый сантиметр этих стен. — Сокджин. Выбивает из колеи. Сводит с ума. Заставляет калейдоскоп памяти с усилием проматывать воспоминания, связанные лишь с их историей. Он не должен так реагировать. Давно пара позабыть. Тишина затягивается пару минут, Сокджин так и не находит что сказать. Поднимает глаза — светлая спальня совмещённая с кабинетом из темного дерева (он с ума сходил от прикосновений Намджуна на этой кровати, задернутой балдахином, дурачился, пока тот подписывал очередные важные документы, собирал с сада жёлтые нарциссы и бережно раскладывал у столика с огромными мягкими подушками. Засохшие, невероятным образом всё ещё не раскрошившиеся в пыль нарциссы остались там, где он их оставил в последний раз.) Больно. Все это так больнородно, что в глазах шипит, но сокджиново сердце собрано лучшим кузнецом — временем, что облачил растрескавшиеся кусочки в один надёжный непробиваемый металл. Намджун стоит у распахнутых дверей, ведущих на широкий балкон и оборачивается лишь тогда, когда унимает свое разбушевавшейся сознание, всё ещё поверить не может, что он снова тут. С ним. Он такой нежный, словно слеплен из того тончайшего фарфора, что преподнес им в качестве подарка один из правителей империи Чхве. Волосы удивительно фиолетовые, притягивающие взгляд, в глазах все время бушует пламя, в пухлых губах — улыбка, что поострей меча Намджуна. Только вот сейчас он не улыбается. Он стоит, весь переполненный гневом, держит себя в руках, уговаривает не набросится и не убить, Намджун видит, каково ему. Но ничего не собирается с этим поделать. — Мой господин, я пришел просить вас, — почти шепчет, взгляд не отрывает от персидского ковра под ногами, слышит приглушённые шаги и не вздрагивает даже, когда подбородок обхватывают длинными холодными пальцами и тянут в верх. — Смотри в глаза. Не просит — приказывает. Сокджин осторожно, будто цепляясь за единственный шанс выжить прикрывает веки и чувствует теплое дыхание почти у самих губ. Как это было раньше. Но Сокджин пережил боль потери и предательство. Еле собрал и зашил собственное сердце, он не выдержит, если у него заберут ещё и Тэхена. — Не забирай его, прошу. Намджун не отстраняется — все так же крепко держит острый подбородок, оставляет следы. — Посмотри на меня. — Оставь его. — Посмотри в мои глаза, черт возьми! Кричит так, что закладывает уши.Кричит, вкладывая в свой голос все оттенки боли и отчаянья. Кричит, будто… Сокджин открывает глаза — в зрачках на против столько боли, что та могла бы придавить этот мир, если бы ей только позволили. Вот только боль самого Сокджина равна бесконечным кубометрам вселенной. — Оставь его со мной. Хрипит почти, в горле ком, в глазах — кристальная пелена слез, Намджун в не меньшей ярости. Притягивает лицо ещё ближе и шепчет прямо в губы: - Никогда. Ты принадлежишь мне и моему гарему. Этот паренёк вскоре уйдет с войском Чонгука на войну. — Почему ты так ненавидишь его? Он всего лишь ребенок, он погибнет там. Погибнет, конечно. Если не от рук врагов, то от холода и одиночества точно. На это Намджун и рассчитывал. Он не дал распоряжения охранять его, более того, его паек будет урезан на половину. Глупо убивать человека из беспричинной ревности, тем более, парень омега, но Намджун не хочет видеть его заботу и те невидимые нити, что окутывают их плотной паутиной, сплетенной за два месяца. Он знает, как омеги развлекаются друг с другом, что такое явление часто и боится однажды обнаружить Сокджина влюбленным в этого раба. Не в него. В какого-то раба, пришедшего из огня и пережившего лихорадку. Нет, Сокджин всё ещё принадлежит ему, его гарему, его империи. Пусть и построил для него правдоподобную иллюзию свободы, которую самолично разрушает. Которая скатывается капельками хрусталя по белоснежным щекам Сокджина. — Оставь его, забери меня, — голос срывается, его близость — яд в воздухе, который отравляет обоих. Тэхен для него — это маленький шанс выжить, маленький шанс восполнить то, что он не смог отдать ему. Тэхенова улыбка квадратная, солнечная, переполненная детским светом. Он как иловая ветка, — гибкий и тонкий, острые плечи и родинка у рта. Разве не должен быть всегда в тепле и уюте? Разве не должен всегда улыбаться и дарить этому миру крошки волшебства, сосредоточенных у него на кончиках пальцев? Сокджин сделает все, чтобы он остался жить. Даже если его жизнь при этом разобьётся об острые скалы намджунова гнева. — Одно условие. Выдерживает паузу. Глаза напротив смотрят с потаенной надеждой и облегчением, пока он не договаривает и не рушит материки радости словами. — Ты должен провести со мной ночь.

***

Тэхен волнуется. Сокджин- Хён задумчиво кусает губы до кровавых штрихов на полных губах и замерзает на крыльце добрых десять минут, прежде чем младшему приходится затащить его во внутрь и усадить за стол, укутав одеялом. На вопросы он не реагирует, на щипки — зло шикает, но объяснять в чем дело не хочет. Тэхен чувствует себя лишним, хен ведь никогда не игнорировал его, никогда не оставлял его вопросы без ответов. Он подавляет вспыхнувшее чувство ненужности и разжигает огонь в печке, надеясь поднять хену настроение чаем с печенками. В его родном краю. «В его родном краю ночью, когда блики костра отражались в улыбках его друзей и знакомых начинались празднества. Их Хан выкатывал бочки с вином и пряностями, в его родном краю иерархии не было, там была лишь пленяющий запах свободы. В их краю запрещались насилие и принуждения, в нем каждый чувствовал себя по настоящему защищённым. Здесь любой конфликт сводился к горячему печенью и вечерних празднеств. Тэхен в нем чувствовал себя счастливым и безмятежным» Сейчас он ощущает слабые оттенки тех чувств, когда его Хён улыбается. Но он всё ещё нервно теребит вязанный плед и не отводит взгляд от ярко красного ханбока, что принес один из слуг гарема. Имбирное же печенье, принесенное застывшим в углу комнаты Тэхеном, напоминают, что ел Сокджин в последний раз вчера. Это отвлекает от мрачных мыслей. Как только Мечу пришла в голову эта мысль? Как только он переступил их прошлое? Сокджин надеялся, что в нем остались хоть крошки жалости по отношению к нему, что та боль, которую они (он) пережили заставит его забыть о существовании Ким Сокджина. Но посмотрите, чего он требует. Джин отмирает, тянется за все ещё теплым печеньем и пытаться поднять себе настроение, до ночи ведь ещё долго. Малыш сразу же садиться у своего Хёна и предлагает чаю. Тэхен ведь не маленький, он все понимает.

***

— Говори. Катана упирается в подрагивающий кадык, глаза альфы блестят слезами.Он слишком долго оставлял это безнаказанным, он слишком долго закрывал на это глаза, всецело поглотившись мыслями о предстоящей войне. Среди его рабов обнаружились крысы, потерявшие железную хватку своего господина, но сегодня Император Чон восстаёт, чтобы омыть руки в крови. — Мой господин… Бывший советник дрожит всем своим крупным телом, умоляет, но в глазах Дракона только мгла. Она не оставляет возможности выжить, его катана тянется вниз, настолько острая, что прорезает расшитый золотом ханбок, пока не достигает фаланг пальцев. — Говори, Советник Бэк, не этими ли ты руками извещал наших врагов о численности армии? — Император водит по коже острым лезвием, каждым движением оставляя едва видные царапины, — Нужны ли тебе эти руки? Сможешь ли ты отмыть их от предательства перед собственным народом? Не дает оправдаться, со всей силы вжимает острие в ладонь, наслаждаясь пробивающий тишину визгом. Прокручивает по часовой стрелке, упивается новыми всхлипами и наклоняться к пригвожденному к полу альфе. — Предательство не прощается, — шепчет, в глазах напротив будит безграничный страх за собственную душу, что сизым дымом вытягивается из прорезей в ханбоке к этому порождению дьявола. К дракону, что души грешные забирает и хранит среди драгоценных камней, забавляется ее беспомощностью. Чонгук заносит кровавую катану и мраморный пол окрашиваться в красный, куда следом падают отрубленные кисти.

***

Тэхену страшно. Он кутается в длинный объемный плащ и крепче стискивает необычно холодный клинок. Он потерялся. Забрел с аллеи, ведущей ко дворцу в заросшие экзотическими растениями сады, такие огромные, что вместили бы в себя несколько деревень. Тело пробивает дрожь, ведь он должен успеть, должен помочь, спасти жизнь единственно важного для него человека, не дать стать жертвой чужой похоти. Он пришел во дворец, чтобы спасти Сокджина, но в конечном итоге затерялся среди миллиарда путей и дорог. Насколько же он может быть беспомощен? Когда он отсюда выбираться? Он вышагивает между карликовыми деревьями, огибает огромных гигантов, уворачиваться от раскачивающихся лоз. Все в этом саду рассажено в бесконечном беспорядке, но в этом какой-то свой непреодолимый шарм, Тэхен им заворожен. Однако Сокджин хену нужна помощь. Где-то должен быть выход и он должен.....не верит, что чувствует этот запах. Поднимает усталые влажные глаза, ищет, водит носом по воздуху, пытаясь унюхать еле заметный шлейф того самого дерева и застывает, когда находит. Аливеари ил долоре. Избавляющий от боли. Высокое дерево с золотыми прожилками, светящиеся изнутри. Люди часто путают ее с ивой, но схожесть у них лишь в длинных тонких прутьях, свисающих на подобии локонов. На юге такое дерево было посажено в доме у каждого, кто пытается вырвать из себя тоску и душевную пустоту. У Тэхена не было не одного, потому что боль потери он ещё не испытывал. Легенда гласит, что ветки Альвиаре имеют тончайшие нити, сплетённые из чистой энергии света. Если обвести ветку Альвиаре вокруг груди, то нити проткнут плоть и заберут боль. Тэхена боль разве кто-то забрать в силах? Эта его боль разве не растечется по золотым жилам и не отравит дерево, погубив и его? Разве не окрасятся его ветви в черный мазутом его ненависти к этому миру? Он осторожно шагает к дереву, роняя по пути слезы-кристаллы. Гибкая лоза окутывает тонкую талию и часть груди, теплая, невозможно умиротворяющая. Тэхен помнит, как пробовал окутать себя вместе с другом, в тот день потерявшим собаку. Они стояли, уткнувшись лбами и незримо делились своей болью. У Тэхена воспоминания пропитаны солнечным светом, яркими вспышками под прикрытыми веками и мягкими улыбками южан. Он безбожно сильно скучает. Прячет их в самую темную часть души, обводит каменной кладкой и хранит, пришибленный тяжестью мира, чтобы потом, когда сил жить не остаётся, воскресить и омыть водами прозрачной реки Хан, протекающей всего в миле от его дома. Прикасается к твердой коре, коротко улыбается и прикрывает глаза. Он тут ради Сокджин-хена. Чонгук полощет руки в искусственном озере, окрашивая воду в красный. Он чувствует себя расслабленным, впервые за последние несколько месяцев. Это ведь важно для правителя — знать, что его подчинённые в порядке, что поданная народу рука милосердия не исчезает за дымкой бесконечных взяток и несправедливости. Чонгук казнил четверых, но отягощенная бесконечными думами о войне душа все ещё желает крови. Его внутренний зверь скребётся об черепную коробку, воя отпустить, требует свободы. Чонгук его никак усмирить не может, в последний время тот сильно возбуждён, будто извещает хозяина об грядущих переменах. Руки приобретают свой естественный свет, но император всё ещё видит на ней капли крови. Чувствует ее запах. От него не отмыться. Он встаёт с колен, стряхивает в пальцев лишнюю влагу и, сжав одной рукой эфес катаны, идёт к выходу. Потом он видит его. Омега прислонился к стволу дерева и прикрыл глаза — свет горящих тайваньских фонарей оставляет блики длинных ресниц на его песочной коже. Губы плотно сомкнуты, изгиб тянется чувственной линией. Омега хрупкий, предполагает Чонгук, хотя за широкой накидкой видны лишь стёртые носки обуви. Он выглядит так волшебно среди окружающих его золотисто — темных всполохах древесных жил, но не это заставляет Чонгука остановиться и жадно рассматривать омегу — его зверь всем существом тянется к нему, грызет стальные цепи, сдерживающие его силу, рычит. Почему он так хочет его? Что твердит? К своему собственному удивлению, Чонгук отшатывается, будто пойманный в ночи́ мальчишка, когда омега резко размыкает веки и глядит прямом в него. Он будто в миг забывает, как говорить. Будто потерял всю свою отвагу и высокомерие, паренёк ведь привстает и спешным шагом движется к нему. Чонгук парализован будто. — Боже, извините, не могли бы вы мне помочь? Он говорит взволнованно, с явным южным акцентом, с надеждой во взгляде. Правитель отмирает. Ледники вновь пробиваются в черных зрачках, как будто за секунду остановленное весеннее течение заледенело. Зверь истошно воет, говорит, забери, спрячь, убереги. Вот только он натягивает поводок потуже и склоняет голову к плечу, изображая во взгляде лёгкий интерес, давя дикое желание. Тэхену сразу холодно от этого альфы. Он хоть и привык к вечному отсутствию ярких эмоций северян, но этот будто лишён цветов. Перед ним высокий мужчина, облаченный в военную желто — красную форму, он смотрит, будто сожрать пытается и Тэхен уже жалеет, что вообще подошёл. Скитание ведь вынудило, страх, что не успеет. Не спасет Хёна. — Вы, — заикается, — вы не укажете мне тропу до покоев Меча? — Ты его наложник? Тэхен цепенеет то ли от заданного вопроса, то ли от голоса этого альфы, что проникает куда-то в глубину сознания. Он всё ещё смотрит в ожидании, Тэхену кажется, что эти три метра между ними — миллиметры, он поспорит готов, что чувствует теплое дыхание. Он явно один из стражников, ведь дворцовый сад должны охранять, по дороге он не увидел никого из них. Если Тэхен скажет, что он не наложник, а ученик лекаря, его выгонят. Поэтому он прикусывает губу и опускает взгляд на мятую траву под ногами. — Да, я наложник. Я потерялся, когда искал покои, растяпа. Тэхен пытается выглядеть не принужденно, но пальцы начинают трястись от молчания, пробирающего до костей. Чонгук распознал бы ложь, но сейчас он ослеплён бесконечным раздражением и гневом. Он принадлежит Намджуну, который не в чем не виноват по сути, однако ему претит сама мысль, что руки брата могли касаться этой гладкой песочной кожи. Оставлять на ней следы, он бы точно оставил. Однако разум все же возвращается и шепчет о том, что в таком виде его никто бы к брату не впустил, наложников обычно наряжают перед ночью. Этот омега выглядит довольно потрёпанно, на нем нет украшений, от него не несёт маслами и пряностями. Он что-то скрывает. Чонгук уверяется в этом, когда цепляет взглядом за очертания маленького кинжала за мешковатым плащем. Чонгук скалиться, обнажая клыки. — Если это правда так, зачем тебе тогда нож? Тэхен распахивает глаза, пойманный на лжи и не знает, как выйти из ситуации. Альфа напротив все ещё внушает животный ужас, язык оказывается парализованным, не может предпринять попытки спасти хозяина. — Стража. Голос у Чонгука зычный и громкий, стража, следующая за ним живой тенью подхватывают омегу за плечи и ждут приказа повелителя. — В темницу.