Проклятье

Тэхену плохо. Физически — его рвет прямо на выточенный из камня холодный пол, тело содрогается болезненными конвульсиями, конечности немеют. Он даже не помнит, что с ним. Как до этого дошло. А когда понимает — то его выворачивает на пол ещё раз, из глаз начинают течь слезы, оставляя блеклые дорожки на грязных щеках. Стража вела его через длинные коридоры, освещенные факелами и весь путь Тэхен не сопротивлялся, трезво оценивал силы противника. Паршивее всего осознавать, что хену он не помог, скорее прибавил проблем. Его теперь точно казнят, такое не прощают. Альфа подталкивает его в темную сырую каморку, что затеснилась между множеством таких же, только вот все они пусты, насколько успел разглядеть омега. Он вновь один. Смешно получилось — один раз удалось выбраться, жизнь засияла новым солнцем, Тэхен грелся в ее лучах. Вновь обрёл дом, маленькую семью, цель жить. Но все повторяется — его семью, его Хёна прямо сейчас насилуют, лишают бесконечного блеска в глазах, что отражает любовь к жизни, он ее потеряет, как и тысячи тех, кем воспользовались и кинули. А Тэхен все делает хуже в который раз. Омега обнимает колени и настолько уходит в себя, что теряет счёт времени. Самое страшное в темницах — это полное отсутствие света. Ощущение дня сурка не отступает все время, что узники прибывают в этом мрачном, лишенном света помещении. Сначала мысли топят разум, потом грань между реальной жизнью и иллюзией истончается, оставляя рассудок во тьме, ощущение извечной боли не прекращается. Тэхена до второй фазы не подпускают, дверь открывается, впуская во мрак сполохи огня и насильно выводят в широкий, отделанный белым мрамором двор. Красные разводы получше любой надписи доказывает, что это за место. Вокруг собирается толпа, Тэхен жмуриться от яркого солнца, но когда привыкает, то сразу сжимает их вновь. По середине, весь в путах на коленях стоит молодой альфа, а над ним, ангел смерти будто, палач. Толпа гудит, голоса смешиваются, Тэхен в прострации, потому что знает, что случиться, когда глашатай объявит об наказании. Догадывается, что может пойти за этим. Кто может. — …Наказание привести в исполнение! Это как должно быть? Какие законы позволяют убить только начинающего жить альфу, он же всего лишь из рабства сбежать хотел, всего лишь устал от этой не человечности вокруг. Он рабом не выбирал родился, он всего лишь собирался жизнь поменять, эту маску безвольной тупой куклы снять, настоящего себя показать. Тэхен его знал, он в их с Сокджином дом привозил молоко через день, улыбался всегда по-доброму, за что его убивать? Лишать этот мир одной светлой души, мраком не поглощённой? Он видит, как сдавлено хрипит альфа, когда его голову одним отточенным десятилетиями ударом отрубают и безжизненная голова катится на пять локтей вперёд. Тэхена выворачивает. Он долго не может справится с тошнотой и спазмами, горло дерет желчью, его лицо обхватывают и заставляют смотреть прямо на безвольно упавшее тело. Он знает, понимает зачем ему показали, зачем показали всем рабам дворца. Никто не смеет идти против Императора, нарушать его волю, ставить под сомнения его решения. Никто не имеет права отказываться подчиняться его Слову, иначе подвергнется наказанию. Тэхена ждёт та же участь, он брата повелителя хотел убить, спасти своего. Тонкие пальцы вплетаются в масляные волосы, он громко воет, глухие стены поглощают эти звуки, него никто не слышит. Дорожки слез вымывают грязь и он обречено скулит. За Хёна больно.

***

Комната, пронзенная лунным светом выглядела мрачной, ровно да той поры, пока не забежали пару слуг и не зажгли фитиля по всем покоям, Джину отчего-то стало жутко не комфортно, будто в темноте все это можно пережить, будто луна скроет эту ночь среди миллиард других, таких же полных осколками слез. Ему снимают ханбок, оставляя под ним красную длинную сорочку и спешно удаляются, чтобы не попасться на глаза Мечу. Сокджин же уходит в себя, стоя перед задернутой балдахином огромной кроватью. Он тут был сотни раз, все изучил до малейших деталей, столько воспоминаний перед глазами плывут, что голова кругом. Они тогда другими были, страсти отданные, о смерти забытые, жизнь красками полнилась, но в один день смешалась в уродливый, грязно зелёный цвет и смыла счастьем зовущееся прошлое. У них будущего нет, они прошлое не сберегли. Он приходит в себя, когда холодный воздух облизывает голые ступни и плечи подрагивают от поступившего мороза. Кровать приятно мягкая, одеяло теплое, Сокджин решает закрыть глаза и с головой накрыться (по детски) одеялом, так ведь никакой монстр не схватит, не сделает больно. Он улыбается кончиком губ, вспоминая, как сладко спал, когда Тэхен сопел, прижатый к его груди. И засыпает. Намджун с утра на заседаниях совета, на смотре многочисленной армии, проверял запасы еды и прочего, но не на минуту не забывал про омегу в его покоях. Вернуться туда хотелось почти нереально, но государственные дела все еще сдерживали по ногам и рукам, так, что хотелось выть. А когда закончил, то нашел его трогательно сопящим в его огромной постели. Почти потухшие свечи оставляли на его фарфоровой коже блики, делая его почти нереальным. Пару минут Намджун заворожено следил за этим и понял наконец, почему не смог за эти два года найти омегу красивей этой. Потому что он был влюблен в каждую его частичку души и тела. В каждую его привычку поведения, в его вкус, в его манеры. Он завладел его сознанием целиком и полностью. Тихо раздевшись, чтобы, боже, не разбудить его, Намджун лег в постель и аккуратно пододвинулся к сопящему наложнику. Впервые ему спалось настолько спокойно.

***

Утро настигло Сокджина в объятиях Меча Империи таких теплых и родных, что сквозь пелену сна не было даже намека на желание сбросить его руки. Сонными глазами он проследил за ветвями проступающих вен на его мощных руках и сравнил со своими тонкими и узкими. Он такой большой, что смог бы укрыть Сокджина от всех бед, сделать его счастливым. Но эта ночь — последняя, Сокджин в эту спальню больше не ногой. Он аккуратно выскальзывает из капкана его рук и почти бесшумно выходит из покоев, лишь тяжелые двери тяжело скрепят. Под бесстрастные лица охраны он затягивает атласный халат и трет глаза до красноты. Нужно прийти в себя и вернуться к своему малышу, к тому же, нужно придумать внятное оправдание тому, почему его не было дома ночью. Он в глубокой задумчивости проходит главный коридор гарема и заворачивает в комнату для подготовки к Ночи, где оставил всю свою сменную одежду, когда прямо перед ним выбегает запыхавшийся евнух из гарема Императора. — Лекарь! Лекарь Ким! Тэхен, он… Сокджин его не слушает, Сокдждин толкает его и бежит в другое крыло гарема, где вероятней всего и был Тэ. Мысли сталкиваются друг с другом, топятся неисправными кораблями, он представляет самые худшие из своих фантазий. В общем зале гарема столпились около десятка шепчущихся между собой омег. Все они смотрели в сторону дверей покоев, Сокджин догадался, что там Тэхен. Он врывается в покои и падает на колени перед бьющимся в лихорадке парне. Его лоб сильно вспотел, а температура тела повысилась до немыслимого. Сокджина огромными волнами топит паника, но он берет себя в руки, понимая что помочь прямо сейчас своему малышу может только он сам. Пару омег приносят ему таз с холодной водой, чистые тряпки, мазь для растираний с сильным запахом хвои и пару трав из лекарской, куда Сокджину приходиться отправлять их по нескольку раз, потому что те путают между собой сложные названия. Жар удается снизить лишь через несколько часов, в течение который Сокджин был как на иголках, окутанной переживаниями. Успокаивается он лишь тогда, когда малыш окончательно засыпает, все еще невероятно слабый. — Как же ты меня напугал, — шепчет и нежно проводит рукой по масляным каштановым кудрям. Тревога и страх начали отступать, легкие вновь наполнились кислородом, а руки перестали дрожать. Лихорадка — это не шутки, стоило температуре Тэхена подняться еще хоть на несколько градусов, его бы ничто не спасло. От лихорадки тут умирает каждый десятый, с этим ничего не поделать, если рядом нет лекаря. Но что же с ним случилось? Он выходит из покоев, тихо прикрыв дверь и несется разъяренной фурией к главному евнуху. Он оставлял вчера вечером одного, вполне здорового и счастливого, сам он до такого состояния себя не доведет, значит есть кто-то, кто должен ответить омеге за это. Повстречавшийся в пустом коридоре дворца слуга сказала, что главный евнух, Чондон, прямо сейчас в трапезной, следит за обставленным и сервировкой столов для Меча и его достопочтимых гостей из Фирабы. Фираба — своеобразный оружейный город, в котором тысяча кузнецов днями и ночами куют оружие и снаряжают воинов Империи. Именно этот город является стратегически важным для их силовой мощи, а сейчас, когда война совсем близко, Фираба оживляется и отправляет сотни обозов в шатры армии, уже собранной на границе. Во дворце каждый день приезжают нескончаемые потоки ханов и командующих отрядами, чтобы отчитаться о проделанной за последние месяцы работе. И, конечно, организовывать обеды для них должен главный евнух. Сокджин молнией врывается в огромный зал и готовиться задать поток бессвязных вопросов, когда замирает, повергнутый в смятение по меньшей мере десяткой глаз. Танцовщики остановились и музыка прервалась, что-то обсуждающие до этого момента Намджун и незнакомый Джину альфа не сводят с него изумленного взгляда. — И-извините. Лепечет и почти вылетает за дверь, когда в спину ему прилетает яростное «Прочь», но не для него. Музыканты и омеги мчаться к двери, видя как разгневан их господин и чуть не сшибают замершего Джина с ног. — Иди сюда. Джин не смеет поднимать глаза, боясь столкнуться с яростными глазами Намджуна, он ведь прекрасно знает правила, и нарушил за этот день по крайней мере три из них. Первое — омега не может уйти из покоев, пока ему не позволит евнух или сам альфа, во ворых, омеге не позволено разгуливать в таком виде нигде, кроме как в гареме, третье — он не имел никакого права врываться туда, куда ему не следует. За эти нарушения его накажут плетьми, он это понимает. Намджун не может свести глаз с распахнутого халата из красного шелка, обнажающего длинные бледные ноги в коротких шортах и воздушной рубашки из льна, расстегнутой на первые две пуговицы. Он кажется таким эфемерным сейчас, выпорхнувшим из детских сказок про прекрасных фей. вот только эта фея целиком и полностью принадлежит ему, Намджуну, а Унянь, ответственный за транспортировку оружия к лагерю на его мальчика смотрел не менее восхищенно. Намджуну хочется вырвать ему глаза, скормить ему самому же, но тут не он виноват, а Сокджин. — Ты что тут делаешь? Как осмелился оставить меня утром? Ему и правда интересно, откуда у этого омеги столько смелости на такие глупые шаги. Он проснулся от того, что холодно, не с кем теплом делиться. В эту ночь ему такие красочные и светлые сны снились, что просыпаться хотелось, только для созерцания ангело подобной красоты в кольце его рук. Но его не было. Намджун сильно разозлился и одевался с мыслями сломать тому обе ноги и приковать к изголовью кровати, чтоб не смел с ним больше так поступать, но дел нескончаемо много, а омега никуда не денется. — Ты почему в таком виде? Агрессии в его голосе проскальзывает цепями страха, накрывающего Сокджина головой. Не дай бог он начнет ревновать по-настоящему. Тогда, в прошлом Сокджин как-то пошутил, что изменяет ему с главным поваром. Самого Сокджина Намджун запер в покоях, держа в заключение две недели, сколько бы тот не просил открыть, выслушать, умолял и рыдал никто ему не отвечал. Он понял, что выводить на ревность Меча империи себе дороже, пусть этот урок и был одним из самых жестоких в его жизни. Повара он больше не видел. Поэтому у него колени задрожали, а вся спесь, что он с такой гордостью нес, испарилась. — Мой господин, — голос едва заметно срывался, однако после пережитого им стресса, это было меньшим. — Я не желаю тебя слышать, уходи. Взгляд Намджуна теперь полностью сосредоточился на вине.

***

Чонгук раздражён. Внутри него скопилась какая то не поддающаяся логике серая тоска и это выбивало его из ритма жизни. Такое иногда случалось. Полное сил молодое тело Чонгука присутствовало на каждом собрании, мышцы тяжелели и ныли после изнурительных тренировок, мозг анализировал положение дел в Государстве, положением дел во всем мире. Его волновал даже переменяющийся поток воздуха, ведь и в этом он искал пользу для своего народа. Только вот душа его давно облачилась в лохмотья старца, ощущая себя дряблой и немощной. Выгорание. Слишком много энергии, слишком много мыслей, слишком много ответственности. Иногда он мог расслабится в объятиях прекрасных наложников, иногда в вине, иногда в искусстве и в семье. Но каждый раз он ощущал, что жить ему больше не для кого. Что жить для народа, значит расщепить себя до мельчайших частиц и вложится в душу каждому из них. Он не был добрым, не был злым, не был кровожадным и безумным. Рассудительность и обостренное чувство справедливости, доставшимися ему от папы тяготили все чёрное и смрадное, запекшееся глубоко внутри него. Трезвость мыслей — опора Чонгука и твердость его меча, поэтому он накидывает на себя красный ханбок, опоясывает чёрным поясом и движется к залу заседаний. Чтобы объявить о войне.