Летучий фрегат

Вечны бои — наитья редки И для любви нет места в клетке. И я достиг почти всего чего желал, И был победы близок миг, но проиграл! Но что же мог бы выиграть я? Манит блеск пустых наград, И я могу взглянуть назад, но я не рад Тому, что составляет радость бытия! Остановится мой бег… Где буду я? Вновь у подножья. (Партия претендента из мюзикла «Chess», адаптация и перевод Я. Кеслера)

Я снова вижу этот странный непонятный сон, но не могу убедить себя в этом. Он похож на явь гораздо больше, чем все, что меня окружает. Кроме тебя. Но тебя… здесь нет. К счастью - не в этом мире. Я не успеваю выдохнуть с облегчением — времени нет. Я бегу по темным путанным коридорам, бегу человеком — недостаточно быстро — недостаточно управляю собой. Блядь… Дыхания нет — я делаю — вдох, вдох, вдох — для выдоха не остается места, легкие рвет изнутри, я рычу, но не помогает. За мной следует топот, тяжелый, уверенный, живой — кто-то дышит мне в спину стуком сапог с кованными носками и шпорами. Охотник на людей? Или на нелюдей? Он охотится на меня, и мне страшно — пиздец. Он знает каждый мой шаг, чует повороты и смену направления, он прыгает, когда прыгаю я, наклоняется и подлезает, повторяя за мной, получше и поточнее, чем моя собственная тень. Если он догонит, то… что? Я и сам не знаю, но пробовать нельзя. Опасно. Это инстинктивное знание во мне. Я могу ошибиться - зверь не ошибается никогда. И я бегу. От скорости кружится голова, тошнит, и пол, покрытый битой, неровно выложенной плиткой, бьет в ступни — подошва кед мягкая и истершаяся — не спасает. Лес никогда не приходит ко мне в этот момент, а я разучаюсь находить его сам. Я бы сказал: меня парализует? Я постоянно повторяю множество движений бега: колени — локти, и снова, и снова — это похоже на судорогу. Новенький — Македонский — в приступе дергается, словно бабочка, наколотая на булавку. Прямо как я сейчас. Только тело, скованное животным страхом, само все знает и убегает. Я кашляю, сдерживая тошноту. Шаги преследователя бьют мне в виски, голова становится горячей. Горячее расползается по телу и это… предчувствие обморока? Нет, пожалуйста! Не сейчас! Я кричу, выдергивая себя из крушения, связанного с потерей сознания. Я просыпаюсь, и крик еще звучит внутри, тлеет привкусом крови во рту. Я делаю выдох и вдох. Ты садишься на край кровати — я не шевелюсь, но потом обхватываю тебя локтями и коленями, кажется шепчу: — Сфинкс… — Да, я. Тише ты. Опять? — Ты бодаешь меня в висок лбом, я вцепляюсь в твое плечо. — Ты был прав — идиотская вышла шутка, — извиняюсь я за недавнее и, кажется, жалко всхлипываю, но говорю требовательно: — Хочется курить. Я надеюсь избежать расспросов. Мне везет: ты фыркаешь, но расслабляешься. Твоя недавняя обида на мои слова отступает. — Ночью в постели? Давай хоть в окно… Ты всегда куришь со мной, хотя не жалуешь сигаретный дым. И обычно я курю вишневые или шоколадные, их запах тебе нравится. Но они кончаются каждый раз гораздо быстрее, чем я рассчитывал. И вставать мне не хочется. Даже наоборот. — Обойдусь. Лучше ты ложись? Я двигаюсь, тесня Табаки. Он то ли пихает меня в ответ локтем, то ли я сам напарываюсь на его коленку — не разберешь, они у него почти одинаковые. Но Табаки все же благосклонно отодвигается. — Хорошо, — шепчешь ты, и я вдыхаю. Развязываю твои шнурки и стаскиваю с тебя футболку. Ты ложишься рядом — я чувствую твое дыхание в районе шеи — это тепло, но потом ты поворачиваешься на другой бок, и я тоже. Обнимаю тебя — все равно деть руки больше некуда. Я чувствую твои лопатки грудью, а затылок носом, ты пахнешь лесными травами, и это охуенно — словно мы уже в Лесу. Ты не знаешь его, но заранее не любишь, а все равно носишь с собой. Он любит тебя. Я почти не ревную. Почти. Повожу носом и вдыхаю поглубже — тебя, прямо сквозь Лес. — Почему ты боишься его? — спрашиваешь ты сонно. — Что он сделал? Но ты уже давно знаешь обо мне все. Просто некоторых ответов у меня нет. — Я не знаю. Это честно. И, к счастью, ты не спрашиваешь больше — ты засыпаешь. Я жду главного Летуна у дыры в заборе. Проход в Наружность выглядит устрашающе и торчит на меня раскуроченными, проржавевшими железными крючками ограды. Словно растекающийся глаз, ощетинившийся колючими ресницами. Курева нет, и чешутся руки, поэтому я прячу их в карманы, кусая губу. Крыса — Летунья выбирается из Наружности сквозь пораненное, убогое око во двор, волшебным образом не задевая ни одну ресницу. Двор являет мне ее по частям: сначала ее огромный дом — рюкзак на спине, больше нее самой раз в десять, а потом уже и Летунью. Крыса тонюсенькая, ножки — палочки — не иначе только тяжелые ботинки и прилепляют ее к земле, как и рюкзак. Табаки, собираясь куда-то, готовясь к важным переменам, тоже обвешивает Мустанг всяким заземляющим барахлом — помогает. Он всегда успевает съебаться вовремя. С такими вещами не шутят. А я люблю феньки и самодельные браслеты. Одеваю и не снимаю, пока не порвутся. У Крысы за спиной все нужное — чужие хотелки, которые привязывают ее к Дому — и ничего для нее. Внезапно накатывает любопытство, и я пытаюсь переодеть Крысу в голове. Я же помню, какой она была… Еще без бирок и тяжелых ботинок. Фантазии мне не занимать. Сначала снять тяжелый рюкзак — я даже совершаю это действие взаправду — помогаю, хоть Вшивая и шипит, выгибая спину и хвост… потом боты, потом куртку, теперь… Крыса смотрит на меня. Не через бирки — просто смотрит. Беззащитная, словно… голая?! Что же я сделал?! Глаза у нее темные, как небо ночью, как очень черный шоколад, что присылают Лорду, а он не ест, глубокие, как вода дальнего озера в Лесу, как черная дыра… Распахиваю глаза ей навстречу, ресницы словно к векам прилипают — не моргнуть. Крыса исчезает — остается зеркало. Ужас вползает в тело и остается горькой отравой — убивает. Я приоткрываю рот, инстинктивно зажимая его ладонью. Словно ловлю готовых выпрыгнуть мерзких жаб. Поэтому мне удается не спросить вслух: «Кто это?» Кто это? Кто?! Я знаю ответ. Я знаю этот уверенный твердый, независимый, жесткий, одинокий шаг. Знаю блеск кованных сапог. Знаю белозубый кривой оскал — усмешку. Знаю седую прядь в пол-лица. Знаю даже драные протертые джинсы и кожаную куртку в заклепках. Как из Наружнего журнала, черт бы его побрал… Из мечты! Я знаю это одиночество. И силу. Это — я? Это же вранье?! Нет! Я знаю — это правда. Нет зеркала правдивее, чем глаза Василиска. Хотя, глядясь в Смерть, я видел другого. Того, кто однажды встретил Кузнечика, и задохнулся восторгом. Того, кто продолжает теперь идти со Сфинксом нога в ногу… Я пытаюсь уцепиться за воспоминание о Сфинксе — он такой, что зашатаешься! — и сбежать снова от охотника на меня. От… меня? Крыса благосклонно опускает взгляд первая. Я отлипаю и выхожу из транса — благодарно. Слов нет, словно язык проглотил — одни эмоции. — Отражаться в Рыжем поприятней будет, — усмехается она. Я киваю, потому что не уверен, что вообще могу говорить. Крыса протягивает мне сигарету. Тяну ее в рот, не замечая, что она не горит, кусаю фильтр. Крыса, милостиво не глядя, дает мне прикурить. — Выдыхай, Волк, — ее голос будто кошачий язык — почти царапает, ранит и манит повторить одновременно. Каждый позвонок отзывается — он не знает о перемене обстановки и готовится вздыбится и бить изнутри грядой, намереваясь выйти наружу. Наверное, я меняюсь в лице. Сфинкс всегда пугается, если на меня так накатывает. Крыса только качает головой. — А где правда? — затягиваюсь дымом, дышу. Крыса пожимает плечами, потом улыбается. — В зеленых глазах твоего друга, я полагаю. Он один показывает — настоящее, а у нас с Рыжим во взгляде лишь яд. Сладкий или горький. Крыса серьезно изучает меня в бирках. Придирчиво, словно юный натуралист. В них я весь расколотый и кривой. Но это красиво. И пафосно, совсем немного. Я словно весь в лучах. — Понимаю, — я едва ворочаю языком во рту, он тяжелый и вязкий. Но, кажется, я обретаю себя в здесь. — Прости, это было не то, на что похоже. Я не вру, но оправдываюсь. Крыса не поднимает на меня взгляд, не верит? Но я знаю, что Кованный отступает от меня подальше — в тень. В ее глазах тот, кем я могу стать, в глазах Смерти — тот, кем я был. Настоящее, в глазах Сфинкса, тоже не для слабонервных. Я закидываю рюкзак Крысы за плечи, почти вырывая его у нее из рук. Она молчаливо не соглашается. Я уверенно не обращаю внимания, продевая руку во вторую лямку. Тяжеленный рюкзак походника прирастает к моей спине внушительным горбом — спина разговаривает — покрывает меня то ли трехэтажным матом, то ли стихами символистов о боли. Я провожаю Крысу. Оставляю ее уже после их лестницы, на запретной территории девчачьего коридора. Кажется, меня осуждают стены, перешептываются. Но мне нет дела до чужого мнения. Я прав. На прощанье Крыса говорит: — Я бы и сама справилась. — Знаю, но мне было нужно загладить вину. И не за что. Я чуть не забываю свои сигареты, но Крыса помнит все. Хотя никогда не записывает, что там кто ей заказал, и нагружает меня тем, чего с нетерпением ждут наши. Кажется, сегодня быть мне стайным Дедом Морозом. — Ты супер, спасибо, — шуточно кланяюсь ей, взмахивая невидимой шляпой. Чуть не обещаю, что буду лучше… но сдерживаюсь. Знаю, что буду. У этого с Изнанки — никого нет. А у меня есть Сфинкс. И черт, лучше сдохнуть, чем потерять тебя! Не стать мне дарителем — комната пуста и бедна, мала, выпотрошена и лишена смыслов. Гадкое чувство. Все на обеде, и мне туда же, и так проспал завтрак. Мы встречаемся в столовой. Мое место рядом с тобой свободно. К счастью, Слепой шатается где-то, позабыв о расписании, и мне не нужно делить твое внимание. Оно все мое — зашибись… Ловлю момент, в голове играет музыка, пропускаю «сейчас» сквозь себя и пальцы. Растворяюсь в здесь… Знакомец из глаз Крысы — отступает. Становится легче, и я нахожу себя внезапно, чувствую ярко и остро. Голову, грудь, тело, ноги, руки и, к несчастью, спину. Голод. Но еда не лезет в горло. Она симпатичная, но меня подташнивает. Мы сидим по соседству, соприкасаясь… Передавая солонку, нож, салфетку. Ты пользуешься салфетками до сих пор, я даже понял, зачем они, и разучился без них обходиться. Ты очень близко — меня штормит и шквалит, почти выдувает из себя — нужно поговорить. Мне не отвертеться… Стискиваю зубы и всего себя сжимаю в кулак — время и место не подходящее. Табаки буравит меня вмиг потяжелевшим взглядом. Ему не нравится, что я считаю время. Перестать… Терпеть. Но мне, блядь, надо здесь и сейчас! Хочется побиться лбом о стол, но я облизываю нож, забирая его с края твоей тарелки. Он, к сожалению, тупой. А ты, к несчастью и восторгу моему, как всегда, внимателен и чуток. — Прекрати, — просишь наружу своим безаппеляционным низким приглушенным голосом, и обеспокоено спрашиваешь у меня взглядом внутри: — Что случилось? Я послушно откладываю нож, также беззвучно отвечаю: «Жду тебя на нашем месте.» Ты намереваешься положить вилку, она почти выскальзывает из железных пальцев, ловлю ее у твоих ног, вкладываю обратно тебе в руку, машинально поправляю твой носок и прошу: — Ты доедай, я правда могу подождать. Теперь Табаки косится на нас с интересом. В твоем взгляде сомнение, но ты уважительно не лезешь в меня. И я благодарен. Я ценю, что ты всегда оставляешь мне шанс самому рассказать.