Летучий фрегат

Радиола стоит на столе. Я смотрю на тень на стене… Тень ко мне повернулась спиной, Тень уже не танцует со мной. Какие-то скрипки… где-то впились В чьи-то тонкие плечи. Эта музыка будет вечной, Если я заменю батарейки! Наутилус Помпилиус «Эта музыка будет вечной»

До крыши я не добираюсь, торможу на чердаке, решая дождаться тебя здесь. По полу дует ветер, гоняет пыль. И ее шары похожи на неведомых существ — жителей чердачной страны — поднебесной. Они — серая родня облаков, и, к черту физику — это видно. Сбиваясь в стаю у моих ног, они жмутся испуганно. Это озадачивает и тревожит. Спокойно, уговариваю я пушистых. Они приникают к полу вокруг кед, частично заползая на них, как на островок безопасности — жалкое зрелище. Так они и умирают. А я могу только смотреть и слушать — ветки бьют в окно грозно, с возмущенным стуком, наползают на мутное стекло корявыми пальцами. Все вокруг дышит… Мне отчаянно необходим ты. Я успеваю соскучиться? Нужно рассказать тебе все. Объяснить… Тысяча-первая гадость — очередной штрих к портрету. Как хорошо, что никто меня никогда не рисовал. Нет никого, кроме тебя, кто знал бы обо мне столько всякого дерьма. У тебя есть ключи от всех дверей во мне. Даже от подвала и чердака. Возможно, ты знаешь ход туда, куда я сам не знаю. Это было бы страшно, если бы не… Ты прощаешь меня. Снова и снова. Ты принимаешь меня со всем, что бы я ни сказал. Наверное, именно это и заставляет рассказывать дальше. Ты как допинг. Твои реакции всегда непредсказуемы, никогда не обыденны — не нормальны. Не те, что можно ждать, не такие, как были бы у других. Я уже много лет ставлю над собой эксперимент неслыханной честности. Зная меня всего, как долго еще ты сможешь… решишь? оставаться моим другом? Я стараюсь не задаваться вопросом, что будет если я… тебя потеряю? Теперь я, кажется, знаю ответ — я стану им. Своим собственным кошмаром. Человеком, который сожрет меня. Ведь у меня нет друзей, кроме тебя. И никогда не было. Если, конечно, речь идет о дружбе… Настоящей. Всегда свой для всех, простой, веселый — никогда я не был по-настоящему с ними. Я, который всегда был рядом, но не вместе. Не знаю, откуда я взял это, но уже в шесть я знал точно: не верь, не бойся, не проси. Были другие дети, взрослые, старшие… и я — параллельно им. Пожалуй, многие могли бы сказать, что я классный парень и их друг, если бы задумались. Но я-то знаю, что у меня не было друзей. Дружба — классная штука — сказочная, без всяких там красивых аллегорий — просто бывает только в книжках — это было мне доподлинно известно. Но читать я любил. Знал, что в книжках врут, но мне нравилось обманываться. А потом я увидел тебя. Там, в палате, которая не оказалась пустой. Мне было девять, но я уверенно считал себя взрослым, независимым и точно знал, что ненаивный. Зуб за Зуб, кровь за кровь, никто ни за кого — каждый сам за себя. Палата была полна тобой. Туманным силуэтом на окне, задумчивым и грустным. Ты уже был в нездесь, хотя не знал об этом. И твое нездесь было еще интереснее, чем Изнанка. Оно было прямо внутри тебя. Ты носил его с собой. Как и я. Как Смерть. Как Слепой. А больше, наверное, никто такой мне еще не встречался. А знал я почти всех. Твое нездесь — было не похоже ни на чье. Я наблюдал за тобой. Из-под кровати, но видеть не всегда обязательно. Я слушал и чувствовал, и образы тебя стояли перед глазами. Я думал — интересно, верил — охочусь. И за каких-то не более чем пару часов! ты, даже не зная обо мне — приручил меня. Я пошел за тобой, как привязанный, словно не Волк вовсе, а щенок. Должно было бы стать стыдно и унизительно, наверное, я бы должен был остановиться, обругать себя и остаться независимым и гордым, отстраненным. Одинокий Волк. Но не с тобой. С тобой никогда и ничего не шло по плану. Ты… был настоящим? Я поверил тебе. Принял твою клятву и поклялся тебе в ответ. Черт его знает, как это вышло! Но это было лучшее мое… безумие? Слова пришли сами, и их было не остановить. Они встретили тебя, выплеснулись к тебе навстречу. Как и слезы. Но я даже про позор не подумал! А ты остался со мной и сделал вид, что не заметил. Я лежал рядом, мысленно щипая себя за руку, и думал не последствие ли ты моего долгого пребывания в Могильнике. Ведь тебя быть не может. Только в книжках, верно? Потом вошла медсестра и подняла крик. Как я был потрясен и счастлив, что ты не приснился мне! Как я возненавидел ее, еще сильнее, чем раньше! Все они не понимали и не могли понять. Но ты был, и я в тебя поверил… С тех пор началось… Я так до сих пор за тобой и хожу. Или веду тебя за… Лось то ли догадался, то ли увидел что-то. Хороший для всех, но никогда не понимающий меня, вдруг, понял… больше, чем я сам. Он словно знал с самого начала, что… кто — ты есть. К тебе приставил Слепого? Да нет же! Кретины… Тебя к Слепому! Тебя ко мне. И мы оба начали меняться в постоянном ореоле тебя, в зените твоего сияния. Это было хорошо, это было правильно. Каждый делался лучше, сдаваясь без сопротивления. Для тебя. Время разделилось на — с тобой и без тебя. Без тебя нельзя. Тебе оказалось просто говорить правду и совершенно невозможно врать, рядом с тобой было тепло, словно во мне что-то постоянно жарило, на тебя можно было положиться, даже повернуться к тебе спиной. У тебя никогда не было нужды просить прощения, достаточно — подумать. Так появились мы. Не то чтобы мы перестали существовать по отдельности. Пожалуй, это вообще невозможно — но вместе мы были чем-то еще — третьим. Целым. Возможно, домом. Именно с тобой в моей жизни появилось знание, что у меня есть Дом. Что стая — моя. Все они стали — свои. Ты так решил. Я для тебя так сделал. И сейчас я жду тебя, заедая воспоминания густым, текучим дымом, лежа на чердаке, наверняка не долго, но уже с трудом. Мне сложно, и вот я нахожу себя, бродящим из угла в угол, сросшимся с сигаретой, выпускаю дым всеми возможными способами. Клочками, кольцами, туманом, ураганом… Достигаю головокружения и совершенства формы. Меня заволакивает и закрывает от окна. Я посылаю кольца на воображаемый штырь. И выбиваю джек-пот, попав подряд десятком. Меня таращит, и дымные облака вокруг начинают принимать причудливые очертания зверей. Сфинкс, пожалуйста… Я Жду Тебя. Урок Крысы усвоен, пока тебя нет — есть только рефлексия о том, кто же я сейчас. И о том, что какой-то значительной частью в гипотетическом будущем я ужасен настолько, что не хотел бы сам с собой иметь дело. Я б с этим в разведку не пошел… Могу ли я сам ударить в спину себя? Да? Осознание проникает в меня глубже, прорастает, пускает корни. Я не гоню, не пытаюсь сбежать больше. Я бы хотел зеркало Желаний, как в книжке о Гарри Поттере, что прочитал недавно. Чтобы увидеть быстрее, встретить. Можно бегать от страха, но нельзя бегать от себя, верно? И я решаю себя найти. Зову и жду — решаюсь. Реальность плывет, множится, пол под ногами трескается и раскрывается словно бутоны, с жесткими рваными краями — выцветает в дорогу, стены расступаются, потолок взбухает и посыпает меня серым, как пеплом, идет трещинами, распускается дырами — в них вползает небо. Непримечательное, серое… как и все вокруг. Бензоколонку я ненавижу, хоть она ничего мне не сделала. И поэтому иду прямо туда на нее и за… игнорируя предупреждающий бой сердца — он весь в заглушках — как сложная гитарная мелодия. Он стучит в запястья и ощущается пальцами. Прохожу за покосившийся знак: скользкая дорожка. И за следующий — «Опасно Взрослые». Значит, пока еще я — не они. Там… стоит четырехэтажка — пристанище для работников бензоколонки? Их ночлежка, их берлоги, большой притон. Я знаю код от замка — я был здесь? Дежавю? Обычно он заедает, но сегодня почему-то срабатывает. Я иду. Куда-то по обшарпанным коридорам-лабиринтам. Это они, и они ждали меня, я слышу. По привычке, как стены Дома. А может просто слишком разыгралось воображение. Взываю к сознанию, но запрос не распознан. Стены тошнотворно желтые, облупившиеся, как в романах Достоевского, болеют, идут трещинами, выплевывают на меня облезлые двери. Пахнет пережжённым маслом, потом, водкой, блевотиной и, едва уловимо, клеем — немного подогретым. Ведет так, что потолок с полом стремятся поменяться местами. Тело становится пластичным и скоро начнет гнуться во все стороны. Внутри нет воздуха — только смрадный дух этого места — кружится голова. Смех… Низкий, глубокий, раскатистый и яркий гремит в воздухе, вспыхивает молниями, взрезая желтизну здешнего потолка. Бежит за мной, отражаясь от стен эхом, пронзает голову болью. И спину тоже. Она ноет и гневно бесконтрольно растекается по телу. Позвоночник, прорывая кожу, бугрится и изворачивается под неестественным углом, вытарчивает. Больно. И страшно. Гуттаперчевая змея в почти одеревеневшем мне. Последним усилием воли сжимаю зубы, прикусываю язык — не кричу. Не зову… Сфинкс! Только не ты, только не сюда и не сейчас, пожалуйста! Спорю с собой, уговариваю, злюсь, ругаюсь… Перестань, слабак! Будь мужиком. Давай сам! Ты не можешь бежать от него. От себя. Одумайся: он — это ты! Соберись, тряпка… Он же не настоящий, слышишь ты?! Лишь твоя возможная тень. Тень должна знать свое место, а не до одури пугать хозяина. А то не успеешь оглянуться, как вы поменяетесь местами. Ты же знаешь правила. Хоть и страшная, но это такая же сказка, как все. Блядь, очнись! Вспомни — это у него никого нет, а у тебя есть Сфинкс. И он… обязательно придет. Нет — возражаю сам себе, даже головой мотаю для верности, — он дождется меня там… снаружи. Только это последнее и важно. Мне кажется, что тень смеется над этой моей верой. И настойчиво транслирует внутрь меня мясорубку, проворачивающую меня… — ту самую из Стены, кино-альбома Протыкающего и Флойда. Мои зрачки проколоты давно, заражены Флойдами и Дирижаблями. Кованный знает меня, как самого себя, и пользуется этим. Он чертовски убедителен, он обманчиво осторожен и терпелив. Но я верю Сфинксу больше, чем себе. И должен с собой разобраться до того, как Сфинкс решит, что меня нужно спасать. Ему сюда не нужно. Я дал слово умереть за него. Я никому ничего не обещал до того. Я заставляю себя остановиться, а Взрослый я все ближе. Слушая его приближение, вижу только его сапоги… так, словно он уже рядом. Так, словно я их не просто знаю — помню. Разве мои? Почему? Стоять, стоять… Стоять, трус несчастный! И я стою. Он приближается. Не закрывать глаза. Не забывать дышать. Поднять, наконец, голову, выставить лоб, вздернуть подбородок… Тебя нет. Ты — это я, значит ты послушен моей воле? — Замри! — мой крик гасят стены и его смех. Его ухмылка расширяется, заполняя собой все пространство. Его дыхание бьет мне в лицо перегаром, его руки хватают меня за воротник, почти отрывая от земли, но он рвется. А я все равно теряю опору. Он толкает меня в грудь, разбивая о стену. Легко, словно я ничего не вешу. — Как ты смеешь вякать, щенок! И где, мать твою, тебя черти носили, когда ничего не готово? Хуеныш! Надумал сбежать, приблудок?! Этот голос, этот текст тоже знакомы. Я помню. Я знаю, что будет. Он бьет меня под колени ногой, и я падаю. Он наступает мне на руку, потом на горло, но не до конца. Просто так, чтобы не дать подняться, не дать дышать, подчинить. Кованые острые носки его ковбойских ботинок врезаются мне под ребра. Воздуха нет. Корчась на полу, извиваясь как жалкий червяк, я становлюсь совсем мелким. Мне шесть, и я думаю почему-то, что вовсе не подкидыш. Я его? Блядь, я ведь похож на него невероятно, и это пугает сильнее всего. Но что-то внутри вместе с болью и кровью, со звоном в ушах… наполняется радостью. Не я. Я не он… Это не я! Это — мой отец. Опора и защита, блядь! Нет никого, кого бы я ненавидел сильнее. И, кажется, я нынешний прорастаю сквозь себя прошлого, проступаю, прорезая память. Я Все еще не похож На тебя. И не буду… Я смеюсь. Смех комьями разрывает горло и опадает на пол кровавым крошевом. Отец приподнимает меня за волосы, и я смеюсь ему в лицо. Как ненормальный. Так и есть — я не в себе. От счастья и страха. — Ах ты, змееныш! Сукин сын! Ты еще смеешься надо мной — я проучу тебя навсегда. И я не знаю уже — я помню. Память приходит вспышками с каждым новым ударом. Я помню, слыша, как хрустят мои ребра под его сапогами. Я согласен с ним только в одном. Я сын суки — иначе она бы была. А ее не было — никогда. Выродок суки и вонючего дерьма. Можно ли убежать от судьбы? От того, кто заделал, кем родил и мог воспитать. Там, в глазах Крысы… Я знаю, что не умру. Знаю. Потому что стал старше и сильнее. Но, пожалуй, я не хочу. Я себя ненавижу. Не помнить — было сладко и, оказывается, жизненно необходимо… Я готов дать ему себя убить. Так же, как тогда. Лучше ужасный конец, чем стать таким, как он. Другой дороги нет. Я захлебываюсь слезами и кровью. Я не чувствую ног. Я слышу тебя. Ты зовешь меня из там. Я не могу ни встать, ни ответить, ни сбежать. Но… что-то лопается. Моя память, и правда, может управлять мной? Моя память важнее тебя? Это я управляю собой. Я управляю Изнанкой, а не она мной. Я не помнил себя и был другим… рядом с тобой. Мы вместе — я буду… И я сосредотачиваюсь не на месте даже, на тебе. Твои черты проступают сквозь все. Снимая боль. Я разрываю реальность, пинаю своего отца со всей силы ногами, которые выходят из ступора и бегут разрядами тока и боли — разгоняют кровь — позвоночник вползает на законное место — отец отлетает к стене, и, когда его ручищи взмахивают, пытаясь схватить меня за горло, я вижу тебя. Чувствую твою железную хватку на плечах. И падаю в тебя. Ты держишь крепко и все зовешь. — Волк, Волк… Очнись! — Я тут. Я с тобой. Ты пришел… — получается шепот, едва-едва слышный — горло все разодрано изнутри. — Полегче, а то раздавишь, — я пытаюсь звучать попроще, пытаюсь улыбнуться — губы болят. И все внутри тоже. Кажется, я не справляюсь, теряя сознание, вцепляясь в тебя изо всех сил. Рядом с тобой можно не смочь. — Только не Могильник, умоляю, — успеваю выдать я прежде, чем чернота и пустота, наполненная тобой и твои теплом, накрывают меня, утаскивая прочь от какофонии боли внутри. И даже от памяти. Мой отец стал совсем седой, я помню его другим — не к месту думаю я. Воспоминания падают на меня частями, как главы романа. Я обнаруживаю себя однажды в городской больнице. Нет ничего, кроме боли, и я благополучно теряюсь заново. Прихожу в себя снова — не знаю где. Вокруг тихо, свет ламп бьет в глаза, все белым-бело и тела — нет. Я — облако… Потом тоже было что-то… Что я помню плохо. Но были голоса вокруг. А у меня в спине поселился монстр. Самый настоящий. Он не давал мне жить. Пытался выбраться из меня наружу, разрывая. Он дышал внутри, словно отсчитывал мое время. Быстро, очень быстро. Это из-за него я учился ходить заново — от боли невозможно было плакать. Я перестал… реветь, но продолжил пытаться. Не знаю, как долго я плохо понимал, что происходит. Только знал, что каждый шаг — усилие воли, усилие мысли, усилие мышцы… И боль в спине, простреливающая во все тело, пронзительная. Меня выворачивает на Изнанку — все вдруг заканчивается? И я бегу. Легко быстро… Я вольно бегу вперед, вперед. Зверем? У меня нет ног, только лапы. Это не пугает. Они мощные, устойчивые, сильные. Лапищи! Больше не нужно стараться — ловкое и здоровое тело само все знает. Я останавливаюсь далеко не сразу… В глубине Леса. Вижу отражение, окруженное голубым светом в прозрачной воде лесного ручья. Я — Волк. Лес не отпускает меня — лечит, спасает. Я поправляюсь там — поправляюсь везде. Я загадываю никогда не вернуться в то место, наполненное болью. Белое и страшное. Место, где я должен был умереть — Могильник. Не знаю, дурак, что этому не суждено сбыться — позвоночник подбросит мне еще не одну свинью. Но мне поразительно везет, следующий раз случается в девять. Он оказывается мучительно долгим, но знаменательным. Поставившим мою жизнь с ног на голову… или, наконец-то, я встану на ноги? Тут занавес и аплодисменты — передышка, финал? Но меня не отпускает. Второй акт, пожалуйста! Без антракта: окончательно признаю себя я уже в Доме. В большом сером Доме, один разваленный и домашний вид которого приводит в восторг. Вы мечтали жить в заброшке? Я — да! И не имеет значения, что в Доме есть комнаты, кровати, даже воспитатели. Так только интереснее… Есть, от кого прятаться и кого пугать. Я за несколько дней обнаруживаю массу мест, где нет никого, кроме ветра, пыли, исписанных стен. Дом похож на заколдованную башню — точку пересечения других миров. Я знаю о себе все: мне семь, я ничего не боюсь, я чертовски самостоятелен, я сам по себе — мне никто не нужен. Я — Синий Волк. Меня прозвал… Лось. Вот черт! Всех остальных окрестил кто-то из старших — клевый, а меня… воспитатель. Глупо, но уникально. Лось бросил как-то в сердцах: — Волчонок, — потирая пальцами виски. — Я уже взрослый — ощетинился я, отгораживаясь стулом, отступая к окну. — Ну значит, Волк, — устало согласился воспитатель, и все вдруг зашептались. Я едва не спросил у него, как он догадался? Обо мне: я умею бегать, люблю читать и играть в прятки со всеми, прыгать с высоты и саму высоту. Я запоминаю все на свете, слету запечатляю лица и имена, повторяю стихи и прозу почти дословно, истории и историю, но я совершенно не помню ничего до Дома. Точнее, до Могильника, о котором вспоминаю с содроганием, и Черный Ральф говорит, что я неблагодарный. Я фыркаю, ничего не желая знать. Ральф сердится, Лось просит его: — Перестань, оставь. Он же не помнит. — Мы с ним еще намучаемся, — заключает Ральф. Я улыбаюсь и, наконец, сбегаю от них, вываливаюсь во двор из окна, пружиня только одной ногой, расшибая колено. В спину отдает, но корсет все глушит. Белобрысый пялится на меня из окна. Констатирует: — Бешеный. Чокнутый! — Вертит пальцем у виска и решает не связываться со мной никогда. Безумству храбрых пою я песню! — Чумовой! — Из девочкового окна вытаращивает темные глазищи девчонка с красными волосами. Они, как разлитая краска, кляксой украшают ее голову. Она показывает мне большой палец. И я решаю, что она нравится мне больше других, хоть и девчонка, но доверия заслуживает побольше многих, — салютую ей довольный. Мне чертовски нравится быть чумовым и свободным. В библиотеке мне выдают Питера Пена. Библиотекарша вообще ко мне неровно дышит. И я болтаю с ней, свесив ногу с ее стола, и улыбаюсь. Она пытается хмуриться и воспитывать, но кормит печеньем и дает клевые книжки. Я очарован… И Питером, и Крюком. Я знаю, что когда-то Крюк тоже был потерянным мальчишкой. А может он потерялся уже взрослым? Такое бывает? Какой же должен быть взрослый, чтобы умудриться попасть в волшебную страну? И решаю, что я — как они. Потеряшка. Мой родной дом Неверленд — страна, которой и быть не может. Это успокаивает… Воспоминания, наконец-то, устают и заканчиваются. Медленно гаснут огнями софитов на сцене. Нас водили в театр. Старик очень старался. Все закольцовывается, и я возвращаюсь к себе здесь и сейчас.