Такое бывает

      «Мой любезный друг из далёкого прошлого, столько лет минуло с тех пор, как я писал тебе в последний раз. Не могу себе представить, как ты выглядишь теперь. Возмужал? Постарел? Чёрт ли ты теперь седой, с бесятами, хихикающими в бороде? Статный воин? Отец, степенный и строгий? Какую роль ты носишь теперь?       Я когда-то говорил тебе, что никакое время нас не разлучит. Помню, клялся, резал руку толстым осколком разбитой бутылки, а ты смотрел жадно, внимал, словно я тебе обещал не меньше, чем половину мира. Я бы тебе и весь мир отдал. Ты тогда был для меня всем, знаешь?       Трудно строки идут, ведь я давно не отсылал никому писем. Пару раз садился за стол, брал ручку в руки – да всё горько, тошно, всё не то! Не тебя я ждал все эти годы, признаюсь. А теперь вот, как узнал, как услышал весть, так сразу, первой мыслью: «Надо написать старому приятелю…»       И пошёл искать твоё последнее письмо. Нашёл тридцать. Все последние. На все я не отвечал, на все менял адрес, отсылая их куда-то ещё, но они непостижимым образом возвращались ко мне. Я их боялся даже вскрывать. Стопка нераспечатанных писем, накрепко перевязанная верёвкой, чахла в самом тёмном углу шкафа среди подгрызенных молью, драных шарфов и старых перчаток без пары. Полночи искал их, потом до утра читал. До самого утра читал. В каждой чёрточке тебя находил, в каждом словце, закорючке…       Ты, верно, подумаешь: «Совсем на старости лет сопли распустил». И распустил! Никогда не стыдился того, что я могу сказать честно: я сентиментален. И мог бы выкидывать письма сразу, едва приходили, так не выкинул же. Хранил. Столько лет хранил, чтобы наконец решиться… решиться тебе написать.       Мне очень стыдно, Павел. Со временем стыд притупился, но теперь проснулся вновь и чистым заточенным лезвием кромсает мою бессовестную душу на куски. Расплата за все годы без раскаяния.       Я наводил о тебе справки. Давно, в минуту слабости, которая поймала меня года три-четыре назад, когда я гулял по набережной в Ницце. В то лето только и речей было, что о шторме, чуть не смывшем полгорода за неделю до моего приезда. Волновались, преувеличивали, судачили на каждом углу. А я выхожу на пляж, вижу грязный берег, весь в водорослях, ветках, обрывках, верёвках и вспоминаю озеро, которое в детстве казалось нам больше океана. Мы тогда после страшной грозы сидели на берегу и смотрели, как под серым небом, грозным, хмурым понемногу обретала покой потревоженная, взбаламученная вода.       Ты меня за руку тогда взял. Потом оправдывался, что от красоты дух захватило. Мой дух оказался захвачен в плен пострашнее.       Ничего больше в жизни не желал, чем оказаться снова там, рядом с тобой. И на берегу Ниццы, подумалось мне, могли бы встретиться и мы. Я стал слишком солиден, чтобы ждать кого-то на сырой земле возле лесного озерца; другое дело – курорт, Ницца, не найти лучше места для человека, так озабоченного своим статусом. И это всё – шелуха, потому что вода и воздух были теми же.       Только тебя не было. И я вздумал узнать, где ты, чем живёшь, кем дышишь. Был неприятно удивлён, узнав, что ты разошёлся с Полиной и теперь колесишь по миру с какой-то невнятной блондиночкой. Гнусной, красногубой, томноглазой и совершенно бестолковой. Знать бы, чем захватила тебя эта дурочка.       И как-то, знаешь, в один миг уважать тебя совсем перестал. И столько злости вскипело и выкипело, оставив тёмный дурнопахнущий осадок. Ты мне стал неприятен. Всегда думал, что сознательности и благородства в тебе больше, чем на развлечения с мимолётными девицами. И, честно признаюсь, думал, что однажды примирюсь со всем, и ты примиришься со мной, и в конце концов я стану редким, но ожидаемым гостем в вашем с Полиной доме. Полину я всегда уважал.       Я забыл о тебе на четыре года.       А тут, понимаешь, новости…. Даже не знаю, как сказать тебе. Затеял письмо длинное, видимо, в надежде, что ты не дочитаешь до самого главного, устав от моего пустословия. Бумага исписывается, строчки бегут, и если ты сейчас это читаешь, то, верно, догадываешься, к чему я веду. Тяжело говорить: я ближе к концу, чем когда-либо.       Я умираю.       Когда врач посмотрел мои лёгкие, он только цыкнул – и тяжело покачал головой. Потом развёл руками, вздохнул, сел писать заключение. Кажется, я не услышал после от него ни слова. Я обошёл еще пятерых врачей: в объяснении моего диагноза и шансов они все были марионеточно-одинаковы.       Самое забавное, что я никогда не курил. Как твёрдо отказался от сигары, которую ты украл из шкафа своего отца и пытался ею пыхтеть украдкой в саду, так и не пробовал этот яд ни разу. Возможно, стоило и попробовать…       Врачи дают не больше полугода. Как повезёт. Возможно, везение – это милосердная смерть здесь и сейчас, пока я не завершил это позорное письмо. Или милосердием я назову миг, когда я отправлю письмо тебе и упаду замертво раньше, чем узнаю, получишь ли ты его, прочитаешь ли. Или милосерднее будет потерять разум от лекарств и забыться, так и не узнав, ты скорбишь у моей постели или же сердобольная сиделка…       Одно будет жестоко – прожить долгие месяцы в ожидании ответа и чувствовать, как разгорается во мне надежда, как сжигает, как мучительно долго тянутся дни, стягивая сердце тугим узлом. Я за одним только письмо тебе пишу. Дело не в том, что я любил тебя – это ты знал. Дело не в том, что я прошу прощения и у тебя, и у Полины (и даже готов извиниться перед той блондиночкой, которую обидел несколькими строками ранее). У самой черты раскаяние всегда велико, поэтому у моих извинений уже нет веса; они выросли из страха перед смертью, а прежде я был слишком горд и труслив, чтобы попросить прощения. Я пишу только для того, чтобы набраться смелости и попросить:       Приезжай меня увидеть.       Я оплачу тебе дорогу, заселю в любую гостиницу, на любое твоё пожелание заранее готов согласиться, любой каприз. Мне терять нечего. И плевал я на чёртову гордость, которая так долго ломала мне жизнь! Сейчас я хочу сказать, что перед смертью я хочу увидеть тебя ещё раз, хотя бы минутно, хотя бы немного. Все предыдущие годы после нашей ссоры я потратил впустую, хотя мог бы сдержать свой нрав и довольствоваться тем, что можешь предложить мне ты. Так бы я мог видеть тебя каждый день, так бы я мог всегда быть поблизости и утолять свой голод той дружбой, которую ты мне предлагал. Время упущено.       Приезжай, мой старый друг, приезжай. Я хочу тебя увидеть больше всего на свете.»