Оrchard in formalin

В его бывшей комнате теперь всё по-другому. С возвращения в Мэнор прошло уже больше двух недель, но подходящего момента наведаться сюда просто не подворачивалось. Скорпиус хотел сделать это невзначай. Так, будто дверью ошибся или шёл в западное крыло и, позабыв о цели, заглянул внутрь на всякий случай — вдруг утерянная мысль вернётся. Так, чтобы не придавать большего, чем может себе позволить, значения. Здесь всё изменилось. Домовые эльфы по его личному указанию переделали всё помещение. Теперь вместо огромной кровати посередине стоит стол, вырезанный из цельного ствола старого дуба, деловые кресла без излишних вычурных элементов, гардероб заменился книжными стеллажами, а там, где был школьный уголок напротив окна, расположились белая софа и журнальный столик. Скорпиус специально настоял на светлой цветовой гамме, так несвойственной для фамильного особняка. Сделать всё, чтобы столь разительное превращение стёрло любые пропитавшие стены воспоминания, не оставив ни одной детали, способной забросить его в прошлое. И речь не о плаче, когда-то развивающемся по коридорам со сквозняком — Мэнор молчал уже много лет. Ещё с возвращения Скорпиуса после пятого курса. Просто взял и утих, как ребенок, понявший, что не добьётся ничего горькими слезами от уставшего родителя. Скорпиус наполнил его собственной болью. Тихой, безмолвной. Заключённой в отрешенности, с которой он просиживал несчитанные дни, упершись взглядом в раскинутый за стеклянной аркой задний двор, когда его присутствия не требовали светские рауты или редкие совместные ужины. Перешагнуть порог даётся ему сложнее всего. Здесь даже воздух отличается от остальной части дома. Стерильный — вот наиболее подходящее определение. Словно этой комнаты никогда не было, словно в ней никто не жил. Абсолютная чистота. Но одно появление Скорпиуса, вопреки слепой надежде, провоцирует пробуждение замурованного в ней призрака, будто тот ждал именно его. Жаждал воссоединиться с запертой внутри Скорпиуса частичкой, увезенной на долгие годы. У призрака облик того Скорпиуса — сломленного и искалеченного, что видно только по неживым серым глазам. Он младше, ниже ростом, с чуть более мягкими чертами, хоть и такими же острыми. И благородно стоит на том же месте, где Скорпиус оставил его три с половиной года назад, надеясь, что, когда вернётся, там уже никого не будет. Скорпиус проходит через свой новый кабинет и становится рядом, устремляясь на ту же точку, что и призрак. На выжженный ненавистью клочок земли посреди когда-то пышно цветущего сада. Тогда, день за днем, Скорпиус сидел и смотрел на крохотный шрам, гоняя неунимающиеся мысли, вопросы, на которых не было ответов у мальчика, слишком рано посчитавшего себя взрослым. Он сидел и смотрел. Выходил. Имитировал жизнь. Возвращался. Сидел и смотрел. И так по кругу. Сидел, смотрел и не замечал, как шрам постепенно разрастается. Как под нацеленным гнётом увядают цветы и чернеет кора. Как каждое утро голых деревьев становится всё больше, а опавшие бутоны с листьями успевают сгнить за ночь без остатка. Сколько домовики ни пытались, ни одно растение не оправилось от неведанного им заражения. Иногда магия совершенно бесполезна. И это тот самый случай. Сад просто умирал. Бессмысленно и болезненно умирал, как и Скорпиус. И всё же глубоко в душе Скорпиус всегда знал, что он будет здесь — терпеливо дожидаться его напротив окна в старой спальне, как бы её ни переделывали. И, на самом деле, Скорпиус рад встрече. Потому что он наконец-то готов попрощаться. Посмотреть этому пареньку в глаза и сказать: Ты молодец. Дело было не в тебе. Дело никогда не было в тебе. У тебя получится жить по-настоящему. Ты будешь окружен любящими людьми. И найдешь ту самую любовь. Ту, что не причинит боли. Ту, что будет придавать тебе сил каждый день. Она совсем рядом, пусть и пока ты не видишь её. Ты будешь счастлив, Скорпиус. Я обещаю. Слова, которые нужно было произнести намного раньше. Но на всё нужно время. И никакого бреда про его чудодейственные свойства или возродившегося из пепла феникса. Время — всего лишь отрезок. Он может быть любой длины. Истинное значение имеют люди, с которыми ты его проводишь. А чтобы вырастить что-то на пепелище, придётся проделать тонны работы. Пройти долгий путь, и, если ты не один, он даётся гораздо легче. Скорпиус восстановился. Собрал себя заново по частям и в конце понял, что один кусочек остался лишним. И пришла пора его отпустить. Тот кусочек, что он мучительно вырывал из себя с корнем, уткнувшись в окно, но потом носил с собой, как талисман. Даже спустя несколько лет, даже уехав во Францию и, казалось, забыв о ноше. Понадобилось семнадцать дней, чтобы решиться переступить порог. Скорпиус потому и предложил вернуться в Мэнор на месяц раньше. Но сейчас самое страшное позади. И то, чего он боялся больше всего, обернулось маленьким беззащитным отблеском памяти, что сейчас вызывает приятно-печальную улыбку и пока стоит рядом по правую руку, готовясь уйти и напоследок оглядывая чем-то красивый в своём уродстве сад. — Кое-что всё-таки не восстанавливается... — сам себе тихо проговаривает Скорпиус. И что же делать? — Просто жить дальше. Скорпиус пожимает плечами и улыбается призрачному видению. Осталась только одна мелочь, но настолько важная, что сердце всё же на мгновение спотыкается. Но потянувшаяся к внутреннему карману ладонь замирает, когда Скорпиус слышит нарастающий отзвук шагов. А учтивый тройной стук в дверь прогоняет испугавшегося призрака. Этот стук всего лишь дань манерам — тому, кто-за ним стоит, приглашение войти не нужно. И Скорпиус умиляется этой тактичной обманке. Дверь бесшумно приоткрывается, и через узкий проём в него стреляют серьезные медово-карие глаза. — Скорпиус, не хочу отвлекать… — Ещё как хочешь. — Улыбается Малфой. — Да, очень хочу! — Полушёпот поднимается до уровня сигнала тревоги. — Если ты сейчас же не спустишься, то чаепитие с твоим прибывшим отцом закончится дуэлью ни на жизнь, а на смерть. Давай быстрее! — Дай мне три минуты. Скорпиус едва сдерживает смех, представляя разворачивающуюся внизу картину. Поспешить, и правда, стоит. И как только эхо в коридоре стихает, снова тянется к подкладке пиджака, ощущая вернувшееся невидимое присутствие. Аккуратно сложенный пергамент, зажатый между пальцев, весит больше, чем должен с виду. Он вобрал в себя так много пережитых эмоций, чувств, среди которых положительных жалкая горстка не наскребется. И оттого убрать его с груди, как скинуть давящий гранитный камень. Скорпиус раскрывает лист — пожелтевший от времени, но в остальном безукоризненно сохранившийся. Его оберегали, заботились, в то время как он причинял своему носителю лишь разрушительную боль, которая злую шутку сыграла, запутавшись в своих намерениях, и в итоге только закалила. По идеально ровным швам от сгибов можно прочесть, что к нему не притрагивались очень давно. Даже, когда пару лет назад еле ощутимое тепло от проявившейся надписи обожгло грудь Скорпиуса и выбило почву из-под ног. Всего несколько слов, просвечивающихся при поднесении к лампочке — до обидного кроткая парцелляция, так и не удосужившаяся прочтения. Потому что с него было достаточно. Он только начал оправляться и не мог позволить себе снова стать тем наивным мальчишкой и бежать сломя голову к затягивающему в пучину омуту по одному зову. И сейчас Скорпиус смотрит на потускневшие, витиеватой нитью выведенные слова через точку. Адрес. Углекислый газ вырывается из лёгких горьким смешком, от которого глаза режет. — Ты совсем не изменился, да? Так глупо ждать ответа от несчастного листа бумаги. Он ответит, возможно, если подарить вопросу письменную форму, но эта история закончилась. И Скорпиус здесь, чтобы сделать с ним то же, что сделал когда-то с ним один человек в коридоре, ведущем в директорскую башню. Освободить. Прощай. Так тривиально и нужно. Взмах палочки. И призрак, словно пропуская через себя невербальное заклинание, поднимает на Скорпиуса ясный взгляд и смиренно кивает. А пергамент вспыхивает пламенем, окаймляющим одинокую строчку посередине, пока она полностью не поглощается очищающим огнём. Вот и всё. Когда Скорпиус открывает глаза, он стоит в комнате уже совершенно один.

***

У его мигрени алый цвет. Ещё коралловый, неоново-красный, вишнёвый, лиловый, малиновый. Его мигрень всех оттенков оставленных на бокалах отпечатков губ, которые с большим трудом отмываются. На этот раз потрескавшийся след пунцовый. Он заливает бокал холодной водой и оставляет отмокать в раковине. Закидывается обезболивающим, потому что уже знает, что приступ сам по себе не пройдет. Через шторы пробивается неприятный дневной свет, и он задергивает их плотнее. Джеймс ненавидит дневной свет. В нём всё выглядит хуже — таким, каким является на самом деле. Полумрак сглаживает изъяны. Свет вытаскивает их на поверхность и кидает в лицо все убогие грани дефектов. От обшарпанных стен до скоплений пепла в трещинах столешницы. От пожирающей слив коррозии до подранной животными прошлых жильцов обивки. От царапин на ламинате до высохших бордовых пятен на потолке. Его маленькая квартира наполнена этими деталями, которые умело прячутся от глаз чужих в тени. Джеймс закидывает несколько спьяну промахнувшихся окурков в пепельницу. Наводит подобие приблизительного порядка. Осматривает студию на предмет не принадлежащих ему вещей — они любят случайно забыть какой-нибудь элемент одежды, чтобы наведаться через день-два. Но попавшаяся ему девушка, похоже, из его лиги. Одна ночь. Посредственное слияние тел. Никаких имен, никаких прощаний и немного самоуничижения на завтрак. В холодильнике энергетик и завернутая в фольгу половина позавчерашнего сэндвича, который сразу летит в мусорное ведро. В морозилке бутылка прозрачного сорокаградусного пойла. Джеймс закрывает ее со второй попытки и, разминая веки, плетется к незаправленной кровати. Не мешало бы поменять простыни, но сменный комплект мятой кучей валяется возле раковины уже с месяц. — Джеймс, ты слушаешь? — Повышается голос в телефоне, зажатом между ухом и подушкой. — Какие-то помехи. — Да. Я здесь. — Врет Джеймс. Он сам не знает, где он. — Так ты сможешь приехать? Я понимаю, что такие сборища не для тебя, но… — Мам, я не пропущу твой день рождения. — Перебивает её Джеймс со всей серьезностью и буквально чувствует, как она улыбается на той стороне. Все прошлые годы он находил множества отмазок — учеба, диплом, стажировка. А сейчас находит необычайную закравшуюся нужду в её объятиях. — Ни в этот раз. — Хорошо, — коротко отвечает Джинни, видимо, боясь сболтнуть лишнего, от чего сын может передумать. Или нет. — Отец тоже соскучился по тебе. — По-моему, ты допустила несколько ошибок в слове «перетерпит». И с падежами промашка. — Получается более уныло, чем звучало в голове, и Джеймс решает закончить разговор, прежде чем она начнёт его переубеждать. — Ладно, мне правда пора. Джеймс неразборчиво мычит в ответ на скручивающее органы слово, к которому он всё ещё не может привыкнуть, сбрасывает звонок и кидает смартфон рядом с собой. Взгляд упирается на заваленный кипами бумаг стол. Он должен был всю ночь просматривать десятки контрактов, но после проверки первой же сделки отведенное время показалось вполне себе достаточным для перерыва на ром и жгучую брюнетку. Теперь так совсем не кажется. Если завтра утром главный партнер фирмы не обнаружит у себя в кабинете отредактированные договоры и двойной американо без сахара, то Джеймс рискует остаться без практики. Твою ж мать… Головная боль возвращается синхронно с настырным тройным стуком. — Твою ж мать… — Неужели, он ошибся по поводу этой особы? Джеймс, пошатываясь, направляется к дребезжащей двери, уже ненавидя кого бы там ни принесло в такую рань. Но спрессованная злоба развеивается, как только он смотрит в глазок. — Мою ж мать… — Я отсюда чую твой перегар! Открывай, я с подарками! Джеймс тянет дверь на себя — да, чем ниже стоимость жилья, тем больше хер, положенный на технику безопасности — и пропускает внутрь солнечный вихрь, еле успев перехватить всученный латте. — С айриш сиропом, корицей и взбитыми сливками, — декларирует Лили, параллельно обыскивая пристанище брата на наличие любой провокационной херни. В прошлый визит она напоролась на полуголые свидетельства его любовных похождений в ванной. — Ммм, спасибо, как раз собирался проблеваться. — Всё для тебя, Джим. Лили улыбается и после тщательного осмотра плюхается в кресло, отпивая из непроницаемого стаканчика свой зеленый чай с жасмином. Это всегда зеленый чай с жасмином. — Почему тут так холодно? На улице плюс двадцать. — Обычно, процентов восемьдесят её комментариев не требуют ответов, а на другие двадцать отвечать не хочется. — Так ты согласился приехать на мамин день рождения. Джеймс прикладывается плечом к прохладной стене, растирая виски свободной рукой. Со стороны выглядит, будто он делает себе фейспалм. — Это произошло минуту назад. Когда ты успела… — Я вездесущая. — Лили играет бровями и тыкает пальцем в заваленный стол. — Этот Харви тебя не щадит. Нужна помощь? — Какая? Придать сухому тексту художественной глубины? — Сестра тоже поступила в Колумбийский, но на факультет английского языка и литературы. — Не трогай там ничего. — Я в последнее время увлеклась правом. Считай, хобби. — Какой была непоседой, такой и осталась. Лили, морщась, оглядывает неустойчивое нагромождение из стопок, запускает в них руку и достает подцепленное за лямку черное бра. Ну, блядь. — Мило. А что по поводу другого важного события на носу? Где приглашение? Я знаю, ты его получил. Затея притвориться умственно отсталым сразу обречена на провал, но Джеймс решает попытать удачу, отрывая ладонь от лица и отыгрывая беспечное спокойствие. — Не помню, куда-то закинул. — Вот как… — Лили испытывает его на прочность долгим немигающим взглядом и пускается в более тщательный обход местных покрытых пылью достопримечательностей. И сразу уверенным лёгким шагом пропархивает к прикроватной тумбочке и тянет за торчащий между книг уголок конверта. — А это не оно? — Да, — крыть нечем, — это оно. — Джим, ты его даже не открывал! — Просто руки не доходили. — Джеймс старается сохранить непробиваемое выражение, но оправдание звучит так глупо, что хрупкая выдержка сваливает с поднятыми руками. — Какая разница? Если ты не заметила, — он красноречиво обводит стоящий посреди квартиры стол, — я тут пребываю в рабстве у нарциссического психа. Мне не до приёмов. На миг кажется, что Лили вернёт письмо на место и не станет выкручивать рычаг режима приставучей заразы до красной шкалы. Однако Джеймс знает свою сестру слишком хорошо. И главное её достоинство — ослиное упрямство. Если уж ей что-то взбрело в голову, она добьётся этого всеми немыслимыми силами. Так она смогла убедить отца после окончания Хогвартса отпустить её в Америку для подготовки к поступлению, каким-то образом выставив присутствие Джеймса по близости в положительном свете. Убедила ректорат дать ей стипендию — Джеймс уверен, что у них просто не было другого выбора выгнать её из кабинета. Убедила их с отцом поужинать в одном блеклом ресторанчике пару лет назад, когда тот приехал в Нью-Йорк на разведку под предлогом работы. Молчание было невыносимо долгим, а рассказы Лили об успехах Джеймса — неловкими, но по итогу отец протянул ему руку, и не сказать, что этот жест для Джеймса ничего не значил. Лили всегда побеждает. Бороться бесполезно. И сейчас она стоит уже перед ним. — Дай кофе. — Джеймс рад бы избавиться от пол-литрового стакана. Состояние — завернуться в кокон из одеяла и проспать весь оставшийся день, неделю, может, и жизнь. И держаться на ногах, держа грёбаный латте, уже впечатляющее достижение для него. Вот только Джеймс лучше пошёл бы вагоны поразгружал, чем взял бы у Лили это письмо. Но Лили даже не спрашивает. — Теперь руки свободны. Открывай. Нельзя же вечно бегать, Джеймс! — У меня башка от тебя раскалывается. — Это твоя совесть. Джеймс усаживается в кресло, облокачиваясь на колени. Словно дежавю. Примерно в такой позе с этим запечатанным письмом он провел всю прошлую неделю. Только без возвышающейся над ним Лили в качестве надзирателя. Это письмо… приглашение. Джеймс не распечатывал, но он прекрасно представляет содержание — лаконичное, без излишней мишуры. Всего лишь обращение, место, дата и двойная необратимая подпись, которую видеть не хочется, не то что признавать. Джеймс знает — он не сможет прочесть её так, чтобы внутренний голос не запнулся. Нельзя же вечно бегать. А вот у него замечательно это получалось! Шестилетний забег на дальнюю дистанцию. Он оступился всего один раз. Непреднамеренно. Забылся. Потерял контроль и сошёл с пути, но до его ошибки никому не было дела, и она бесследно потерялась в быстротечной рутине. И надломить сейчас печать с фатальной буквой «М» означает опять пересечь старт, а ему никто так и не сказал, что он бегает по кругу.

Джеймс Сириус Поттер Приглашаем Вас на предсвадебный приём, который состоится тринадцатого июля по адресу: Малфой-Мэнор, Уилтшир, Англия. С любовью, Скорпиус Гиперион Малфой и Роза Грейнджер-Уизли.

… … … — Отлично, да, хорошо. Приём послезавтра. — Джеймс бросает лист к валяющимся документам и направляется на кухню, подальше от сестры, делая вид, что у него какие-то срочные дела в холодильнике. — Как жаль, я не успел вовремя послать ответ, на меня не хватит приборов. Ужасно, ужасно жаль! — За мной числится плюс один. — Не двигаясь с места, вытягивает его наружу Лили, заставляя поднять на неё глаза, потому что он действительно немножечко не врубается, что она имеет в виду. — Пойдем вместе. — А как же Тони? — Томми. Обойдется. — Она цокает языком, и дело не в нарочно перепутанном имени нового хахаля, это уже что-то её личное. Лили снова подходит вплотную, захлопывает с первого раза поддавшуюся дверцу. Её даже мебель слушается, каковы шансы у Джеймса? — Джим, мне без разницы, как ты отпросишься, хоть запульни в начальника империусом. Завтра вечером у нас рейс. — Я… Вся эта прямолинейность, как удар под дых. Джеймс и под сывороткой правды не смог бы сейчас описать всех причин, почему он не должен там появляться. Он про себя боится их произнести. — Лили, я не могу. — Устало на выдохе. Их разговоры – бесконечная партия в пинг-понг, но такой тон должен произвести хоть какой-то эффект, чтобы Лили поняла, что забивает стальными мячами уже лежащего человека. — Тебе это нужно больше, чем ты думаешь. Посмотри вокруг! — Она отходит к центру студии и показательно разводит руками. — Ты живёшь в этой дыре, хотя имеешь средства и давно мог переехать. Берешься за грязную работу сверх меры, а ведь ты не глуп, давно мог подняться по карьере. Топишь себя на дне бутылки и растрачиваешься на отвратительные случайные связи. Что это, если не наказание? — Джеймс отводит взгляд на пробивающуюся через шторы полоску света. Он не хочет этого слышать. И так бесит, что в голове ни одного возражения. — Джим, я понимаю, ты облажался. Но хватит убивать себя! Прошло столько времени, все живут дальше. Все кроме тебя, Джеймс! Тебе нужно это искупление. — Она прокашливается, возвращая внимание, и указывает на валяющееся на полу нижнее бельё. — И ещё венеролог, не мешало бы провериться. Чертова малявка даже после насильно запихнутой в глотку тирады способна его рассмешить, оставляя паузу для вдоха. Догадывается ли она, насколько точно каждое слово попадает в цель? Наверное, нет. Здесь что-то на уровне врожденной интуиции. Она могла что-то видеть тогда, но была слишком мала, чтобы верно истолковать. Однако всё же смущает, что она вцепилась в него именно с этим приёмом, на который Джеймс приглашён однозначно только из вежливости. Лили словно намеренно не договаривает, даря шанс Джеймсу сделать то же самое и одновременно забирая право выбора. И Джеймс сдается. — Ладно. — Завтра в семь вечера у Эмпайра. И заскочи в «Том Форд». Что ж, она снова была права. Костюм-тройка безупречно сидит, облегая фигуру, и даже умудряется грамотно скрывать худобу, которой Джеймс обзавелся благодаря никотиново-алкогольной диете. На Лили пудровое атласное платье на бретельках с дерзким, но не вызывающим разрезом до середины бедра, и она идеально подошла бы на роль девушки из бондианы. Только рядом с ней далеко не Бонд, а скорее прикидывающийся принцем жалкий оборванец в дорогом костюме. Но если и приходить на встречу с пропитанным горечью прошлым, то хотя бы в шикарном виде. Джеймс давится комментарием о явной компенсации размеров малфоевских предков, глядя на огромный особняк, но в основном из-за пересохшего горла. Слишком большой дом, учитывая количество проживающих, а Малфои никогда не славились стремлением заполонить отпрысками каждый фут Англии. Следовательно, вопрос — нахрена им такой дворец? Зато для заточения пленных с целью развлекательных пыток место что надо. И оно совсем не вяжется со Скорпиусом, которому так шло убранство Норы, пижамные штаны, растянутая футболка… это ведь была его футболка — Джеймса. Видимо, мама выдала когда-то забракованную им вещь в качестве домашней одежды. «Колхозная херотень» — так заклеймил её Джеймс. А Скорпиуса в ней хоть прямиком на подиум можно было выпускать. Скорпиус в его футболке… блядь. — Убей меня… — бормочет Джеймс, и Лили, держащаяся за его локоть — на самом деле, он опирается на неё, а не наоборот как положено — ободряюще подталкивает его ближе к парадному входу. Ближе к грани. — После занудных и формальных обменов любезностями обязательно. Выражение Лили с трудом поддается интерпретации. Она тоже храбрится, и когда Джеймс ударяет железным дверным молотком, подвешенным ожерельем на грозном филине, Лили расправляет плечи, вытягиваясь на пару сантиметров. — У предков Малфоев точно проблемы с компенсацией размеров, — сестра нервно смеется, и Джеймс благодарно приобнимает её, нежно клюнув в макушку. Джеймс гадает, кого он увидит первым, но на уровне глаз распахивается только просторный пустой холл. — Мистер и мисс Поттер, рады приветствовать вас в Малфой-Мэноре! — Добирается до ушей писклявый голосок, вынуждая посмотреть вниз, где из-за массивной двери выглядывает облаченный в уморительный сюртук домовик. — Прошу, пройдемте за мной! Джеймс пихает Лили в бок, чувствуя, как её сотрясает от еле удерживаемого смеха, и сам заражается этим настроением, пока маленький эльф с важно задранным носом — он явно горд отведенной ролью — ведет их к следующим двойным дверям. Внутри на удивление тепло и уютно. Перила главной лестницы окутана цветочными лианами, повсюду парят заколдованные свечи — так, что совсем не замечаешь темных громоздких мраморных стен. Звуки шагов поглощаются мягким ковролином песочного цвета, и у Джеймса создается неприятное ощущение, будто он — крадущийся непрошенный гость, намеревающийся прорваться на закрытую вечеринку. Ещё один холл, ещё один проём, и вот уже через створки процеживаются неразборчивые голоса, сливающиеся с классической ненавязчивой музыкой. А у Джеймса начинают потеть ладони. — Прошу, наслаждайтесь торжеством! — Пищит домовик и, не дав даже спасительной минуты на передышку, толкает тоненькими ручками ворота в личный ад Джеймса. Мечты проникнуть незаметно тотчас рушатся под обращёнными в их сторону разноцветными софитами несчитанных десятков глаз. И только при помощи Лили Джеймс делает шаг внутрь, вцепляясь в неё посильнее. Как бы говоря «пожалуйста, не отходи от меня». Магический мир встречает неизменным роскошным богатством красок и блеском маскарада с застывшими счастливыми масками, за которыми Джеймс не распознает знакомых лиц с первого пробного взгляда. Изящные силуэты с замершими в руках бокалами шампанского повёрнуты на них с Лили, и даже музыка будто останавливается от всеобщего транса. Но отступать некуда. Джеймс надевает знаменитую фирменную полуулыбку, которая рискует треснуть в любой момент с непривычки, и уже сам ведет сестру к вновь оживившейся толпе, словно этой неловкой заминки не было вовсе. Время то замедляется, то ускоряется, закручивая в вальсе приветственных рукопожатий и пустых избитых фраз. И как только Джеймс подхватывает с подноса хрустальный бокал, становится чуточку проще. Он не выискивает среди неизвестных блестящих фигур самую главную, подсознательно нашёптывая молитвы отсрочить этот момент. А потом жалеет, что он никак не наступит, специально изматывая его ненужными разговорами с ненужными людьми. — Лили, дорогая, наконец-то! — Джеймс поворачивается на оклик, и внутри что-то сводит. Мама в облегающем плотном зеленом платье с уложенными на бок волосами, не стесняясь, бойко пробирается через мигрирующих по залу гостей и впечатывает губы в висок сестры, стискивая её в крепкие объятия. — Мы были в саду, нам только передали, что ты пришла и что с тобой… — Джинни отлипает от дочери и цепенеет, подняв взгляд. — Д-джеймс? — Мама, — подтверждая догадку, кивает Джеймс с самовольной искренней улыбкой. — О, Мерлин! — И он обхватывает её врезавшееся в грудь хрупкое тело. — Можно просто Джеймс, мам. Джинни выгоняет скопившуюся в уголке глаза слезинку и обхватывает его скулы ладонями. — Наглость никуда не делась? Ну и хорошо. Почему ты не сказал, что придешь? Я бы хоть морально подготовилась. — Она стала ещё больше похожа на бабушку Молли. — Для меня это такой же сюрприз. — Джеймс цедит, поджав губы, и скашивает глаза на Лили. Вот к кому все претензии. А потом перекидывает взгляд на проход, пробитый в толпе матерью, отмечая приближающуюся легко узнаваемую колонну, очевидно, прятавшуюся от них в каком-то саду. Отец, впрочем, быстро справляется с изумлением, тоже обнимает Лили и непринужденно жмёт Джеймсу руку, даже хлопнув его два раза по плечу. Это уже что-то новенькое. А вот и бабушка с дедушкой. Очередная порция объятий и поцелуев. За ними дядя Рон, удосуживший его смиренным кивком, и Гермиона, расцеловавшая в обе щёки. И ещё с десяток рыже-каштановых голов. Спасибо Лили, она принимает на себя основной удар их вопросов, и Джеймс может весьма убедительно прикидываться ветошью. Кажется, всё слишком радушно, чтобы быть правдой. Возможно, действует заклинание всех светских мероприятий — улыбаемся и машем, а настоящих эмоций он хапнет за закрытой дверью родительского дома. Но на какой-то миг он ловит себя на мысли, что искренне счастлив оказаться среди семьи. Даже Альбус, застыв в ту секунду, как увидел старшего брата, меняет скучающую физиономию на сверхвоодушевлённую и с размахом по-магловски бьёт его по протянутой ладони и прижимает к себе. — Я тоже рад тебя видеть. — Пошёл в жопу, Джеймс. — Незлобно шепчет на ухо Альбус так, чтобы никто не слышал. И уже отстранившись. — Шесть лет тишины и вдруг появляешься в пижонском костюме и в разгаре помолвки моего лучшего друга? Ауч. А ему ведь почти удалось позабыть причину торжества. — Получается так. — Мы ещё поговорим. — Звучит как угроза. — Это она и есть. — Но вразрез сказанному Альбус усмехается и легонько бьёт его в плечо, уходя куда-то за спину, хотя Джеймс предпочел бы его компанию новой встрече. Блядь, серьезно, словно он здесь особа королевских кровей, к которой все подходят на поклон. К слову, от этой парочки получить поклон он не рассчитывает. Хорошо бы не схлопотать по лицу так и не полученную сдачу и на этом всё. Но Тедди — неизменное воплощение благоразумия обходится сухим рукопожатием и уводит Мари-Виктуар в противоположном направлении. И Джеймс улавливает в её взгляде странные извиняющиеся нотки, вводящие в замешательство так, что возникает порыв догнать кузину. Она — последняя, кто должна чувствовать себя виноватой. И стоит Джеймсу поддаться этому порыву, сдвинувшись с места, ноги намертво приковываются обратно. — Джеймс, не ожидала, что ты придёшь. Вот это да! — Роза скользит по нему взглядом с ног до головы, и, по идее, Джеймс должен выражать восторг её персоне. Она действительно выглядит превосходно. Платье цвета шампань элегантно струится по выточенной словно из слоновой кости фигуре с россыпью веснушек на оголенных плечах. Тонкие рыжие косы по-гречески пущены вокруг головы, а густые локоны свободно спадают ниже ключиц, делая её похожей на лесную нимфу. Образ, который не имеет ничего общего с Розой школьных времен. — Мы не получили твой ответ. — Джеймс днём и ночью пропадает в партнёрской фирме, — щебечет на фоне вклинившаяся Лили, пока у Джеймса в голове колоколом отбивается обронённое «мы», — его оттуда силками не вытянешь, он в Нью-Йорке нарасхват. — Но тебе удалось. — Немного неестественно заключает Роза. — Не без боя. Джеймс — мой плюс один. Без проблем? — С нажимом интересуется Лили. — О чем ты? Конечно. Может, Джеймсу чудится царящее между девушками напряжение, а может, нет. В любом случае он сейчас просто не способен к анализу окружающей обстановки. Потому что предательский жалкий орган бешено бьется о рёбра и вокруг становится невыносимо жарко. Потому что, даже силой удерживая зрительный контакт с Розой, он уже заметил размытый силуэт позади неё, погружающий его в звенящую тишину. — Джеймс? Джеймсу страшно. Пиздецки страшно повестись на этот чарующий голос, который стал грубее, ниже, но это точно тот же голос, никогда не выходивший у него из подкорки. И как бы Джеймс ни готовился, он всё ещё не готов встретиться с ним в упор. Но на этот раз бежать — не выход. Ты думал, Джеймс, он переживёт? Ты был прав. Теперь твоя очередь. Переживешь. — Скорпиус. — Джеймс переводит взгляд с самой приветливой улыбкой, о существовании которой даже не подозревал. — Могу тебя поздравить? Вас! — Тут же поправляет себя не без осторожного скрытного пинка под колено от Лили. — Поздравляю вас с помолвкой. Каждое слово — новая просверленная дыра в прокуренных лёгких. — Спасибо, Джеймс. — Любезно прерывает его мучения Роза. — Всем вам спасибо! — Обращается она к стоящей вокруг родне. Они что-то отвечают вразнобой, что-то, наверное, очень милое и невероятно слезливое. Джеймс не слышит. Джеймс стоит, сжимая когда-то ставшую необходимой ладонь, и задыхается под натиском ледяного и спокойного, как дрейфующий айсберг, взгляда. Прикосновение длится не дольше допустимого и не выражает ничего кроме официального обряда. И Джеймс проглатывает вставший поперек горла ком, запивая его наполовину полным бокалом. — Пора рассаживаться по местам. — Объявляет будущая хозяйка дома. Точно, ещё ж нихрена не началось толком. — Скорпиус, идём. Скорпиус проходит мимо, и Джеймс обменивает у без дела слоняющегося официанта пустой бокал на новый. В течение репетиционной церемонии Джеймс периодически скачет с мысли «вестись на провокации Лили и появляться здесь было худшим решением в жизни» на «ни за что бы не пропустил этот парад неловкости». Особенно, когда подошло время поздравительных речей и за микрофон взялся дядя Рон, не пренебрегающий возможностью выставить себя круглым идиотом. Судя по лицу тётки, развод не за горами. А строящий из себя саму благодетель Малфой-старший отдельно заслуживает Оскара за лучшую мужскую роль. Одно дело дружить с представителями рыжего семейства, другое — связать себя родственными узами. Джеймс ставит ва-банк, что, как ни парадоксально, Драко утешают только гены мозговитой Грейнджер. На Скорпиуса Джеймс старается не смотреть вообще. — Ты неплохо держался, — наклоняется к нему поближе Лили. Нож с омерзительным скрипом соскальзывает с остывшего в тарелке стейка. — В каком смысле? — Ему совсем-совсем не нравится её сочувственный взгляд. — Джим, мне было тринадцать, но я не была слепой. — Джеймс открывает рот и закрывает, не находя слов. — Я помню тот матч, помню, как он смотрел на тебя… и ты на него потом, когда ударил Тедди. Ты не представляешь, что с ним было после твоего ухода из школы. Это… понимаешь, словно инфернал расхаживал по коридорам. Невозможно, надо быть совсем идиотом, чтобы не связать причину со следствием. Я подумала, что если ты увидишь, что он в порядке, ты сможешь простить себя… Извини, если ошиблась. — Кт-кто ещё знает? — Выдавливает Джеймс, не на шутку пугаясь нахмурившихся бровей сестры. Серьезно, тебя это волнует? — Мы никогда этого не обсуждали. — Лили качает головой. — Возможно, самые близкие тоже догадываются. Я не знаю. Ал, наверное. Роза… она потому и не очень хотела, чтобы ты приходил. Но, ты не подумай, она зла не держит! Просто переживает за него. — Не обсуждали, говоришь? — Прямо нет. Некоторые вещи ясны без контекста. — Мне надо выйти. Джеймс встаёт из-за стола, игнорируя извечное «Джим». Ему просто нужно на воздух. И скорее всего трансгрессировать отсюда нахуй. Внутренний двор нежится в лучах заходящего солнца и уединении, одним видом перебивая всё желание закурить. Неуместно. Тут всё неуместно. Пресловутый табачный дым. Присутствие Джеймса. Откровения Лили с её хитровыебанными планами. Джеймс так зол на неё. Но больше на себя за то, что повёлся и размяк, как кусок масла на сковородке, от этого семейного тепла. Оно же ему не нужно, никогда не было. Достаточно ошивающейся рядом Лили, от которой даже в Нью-Йорке не удалось скрыться. Добавим ещё один эпитет — лицемерной. Все живут дальше. Именно, все живут. А он, оказывается, бежал даже не по кругу, а на месте. И так паршиво теперь. Внутри что-то ноет, скулит, разрывая грудную клетку по старым отметинам. И он, определенно, тронулся рассудком. Потому что это ведь она? Душевная боль. Поздравляю, Джеймс, она у тебя всё-таки есть. И сейчас ты будешь сожран ею заживо. Джеймс отрешенно плетется, уткнувшись под ноги, пока брусчатая дорожка не приводит к развилке, и он поднимает глаза, обнаруживая себя в необыкновенно красивом саду. Цветы самых разных оттенков окружают извилистые тропинки, словно выросли сами по себе, без какой-либо системы, а небольшие фруктовые деревья хвастаются раскрывшимися бутонами. Джеймс прокручивается несколько раз вокруг оси, пытаясь нащупать ускользающее обманное ощущение, и его наконец озаряет. Слишком тихо. Ни пения птиц, ни стрекота или жужжания насекомых. И он не слышит ни одного запаха. Джеймс склоняется над крупным сиреневым цветком, название которого не знает, и замирает, убедившись в подозрении. Ничего. — Они не живые. Джеймс чуть ли не подпрыгивает от ворвавшегося в сознание голоса, но подавляет первую реакцию и важно выпрямляется. У Скорпиуса руки вложены в карманы серого смокинга, что придало бы ему расслабленный вид, если бы не дрогнувший приподнятый уголок губ. И Джеймсу хочется вернуть момент, чтобы снять с себя лживую прилипнувшую к лицу гордую оборонительную маску. — Этот сад мёртв. Перед тобой всего лишь красивая иллюзия, поддерживаемая магией пяти домовиков, — поясняет Малфой, и уголок снова странно дергается. — Как труп в формалине... — Скорпиус прищуривается и, дав волю неуверенной застенчивой улыбке, кивает. И Джеймс понимает. Разом пропускает через себя неуловимое сквозящее здесь чувство. — Я скучал по тебе. Джеймс ожидал, что будет сложнее, что он подавится этими словами и тут же сдохнет. Но они вылетели наружу подобно вырвавшемуся воздуху из проткнутого иголкой пузыря. И Скорпиус не обязан отвечать ему. — Я делал всё, чтобы не скучать по тебе. — Веки прикрывают молниеносно ошпаренные глаза. Справедливо, а что ты ещё хотел? — Можно задать один вопрос? — Только если я после задам свой. — Без игр никак? Естественно… — Скорпиус задумывается, и Джеймс готов дать ему сколько угодно времени, лишь бы он остался с ним подольше. — Ты написал адрес. Это было… — По пьяни. Писала бутылка текилы и ещё вроде немного абсента. — Он не врёт. Искупление. Он не будет больше лгать. Не Скорпиусу. — Я почему-то так и подумал. — Горько подводит черту Малфой и, смотря в никуда, начинает отворачиваться — просто задай вопрос по-другому, пожалуйста — а потом резко возвращается обратно. — Но если бы я прилетел? Всё бросил и прилетел, что бы… — Я бы не отпустил тебя. — Громче положенного. И уже чуть тише. — Ни за что. Я бы снял квартиру получше. Вставал бы раньше тебя, чтобы приготовить вафли — не как в Хогвартсе, конечно… Мы бы не вылезали из постели, ходили в кино, я показал бы тебе все потрясающие уголки Нью-Йорка. А потом мы объездили бы всю Америку под хиты восьмидесятых, ночевали бы под открытым ночным небом… — Я люблю её, Джеймс, — обрывает его Скорпиус. — Я знаю. Всего лишь нарисованная сожалениями картина несуществующего будущего. Упущенного будущего. Каким же он был идиотом. — Так твой вопрос? — Напоминает об условии Скорпиус уже вполоборота к Мэнору. Но Джеймсу по факту нет нужды его задавать. Разгадка прямо напротив, выгравирована в разбитом аквамариновом отражении. — Я ведь тогда по-крупному проебался, да? — Риторически отправляет Джеймс в ровную удаляющуюся спину. И ответом ему служит донесенный дуновением тяжелый выдох, приправленный практически выветрившимся из памяти цветочным ароматом. Глухой хлопок аппарации стирает следы чужого присутствия с развилки, как только силуэт ни разу не обернувшегося Скорпиуса скрывается за узорчатой дверью, оставляя сад наедине с его призрачной красотой. Трансфигурирующее заклинание спадает с исчезновением последней тени в спустившейся бессмертной ночи, с последним угаснувшим огоньком в окнах Мэнора. Но на следующий день, когда Скорпиус вновь прогуливается среди обнажённых деревьев, он замечает одну ошеломляющую деталь — маленькую зеленеющую почку на исхудавшей ветке молодой яблони.