Оrchard in formalin

Рикошет. Мускусный запах подскочившего адреналина. Грязно-кровавые разводы на кране. Окрашенная алым воронка над сливом раковины. Это не он. Джеймс жмурится, трясёт головой. Но снова и снова перед ним безмолвно проносится хрупкое тело. Ни крика, ни страха. Конечности изламываются под встречным движением ветра, словно падает не человек — мертвая тряпичная кукла. Треск, будто от скорлупы грецкого ореха, всё ещё стоит в ушах. Это не он. Рикошет. Всего лишь рикошет. Тупая дура. Идиотка! Она сама отправила крученый бладжер в их охотника. Джеймс просто выполнял долг, защищал своего. Он не виноват. Всего лишь рикошет.

***

Всё как во сне. С самого утра Скорпиуса преследует странное предчувствие, сводящее внутренности, искажающее восприятие. Ритуальные действия доведены до механизма, но в каждом чувствуется необъяснимая неестественность. Скорпиус завороженно стоит перед зеркалом, всматриваясь в парня перед ним, и ему кажется, что он наблюдает в ответ. Знает что-то наперед, но не пытается предупредить. Спальня представляется достоверно выстроенной декорацией, и Скорпиус плывя, по ней, поднимает с тумбочки книгу и открывает на случайной странице. Буквы без проблем складываются в слова и будто посматривают на него, перешёптываясь, мол, а что ещё он от них хотел? Убедиться, что не спит. Во сне невозможно ничего прочесть. Но голоса продолжают доноситься сквозь звукоизолирующую завесу, даже когда он входит в Большой зал, взрывающийся возбуждением перед предстоящим матчем. Вчера первый снег, сегодня важная игра. Вся школа позволила себе отдаться в объятья беззаботному детскому восторгу. Столы накрыты поистине праздничными блюдами, заполняющими зал ароматами выпечки, сахарной пудры и какао. На заколдованном небесном потолке ни облачка. И всё так приторно-сладко-воздушно, что настораживает Скорпиуса ещё больше. Будто стоит протянуть руку, и сияющее марево развеется, обличив покрытые паутиной стены, сгнившие фрукты, изъеденные личинками, и покрытые пылью рассаженные за столами манекены с остекленевшими глазами. Скорпиус не притрагивается к еде, брошенной в тарелку для видимости, обойдясь безвкусным тыквенным соком. И взгляд друга периодически скашивается на неё, но закономерных для Альбуса вопросов не следует. Определенно, сон. Скорпиус на миг выныривает из забвения, хватая воздух, и обнаруживает себя в колоне спешащих занять места учеников. Подстегивающее коллективное волнение не даёт возможности опомниться, неумолимо подгоняя его к величественным башням в потускневших цветах факультетов. На поле пока никого нет, зрители рассаживаются кто где, постепенно заполняя трибуны под общий радостный галдеж. И только Скорпиус слышит незаметно струящуюся через ничего не подозревающую толпу печальную подавляющую мелодию. Скорпиус обращает взгляд на смотровую башню, где профессор Трелони не без доли присущей одержимости что-то расписывает директрисе, активно размахивая руками и поправляя съезжающие очки, будто подтверждая его опасения, но в итоге обе женщины начинают сконфуженно смеяться — видимо, над чем-то неприличным. И если уж главная прорицательница Хогвартса не видит поводов для беспокойства, то Скорпиусу тоже надо отогнать от себя эти эмоции. Ведь так? Не может же он один быть таким гиперчувствительным. — Слишком тихо, да? — Тонкий голосок выбрасывает Скорпиуса из мыслей на берег. Он фокусируется на примостившейся рядом Лили. Она едва ли достает ему до плеча и в шапке, натянутой почти на брови, похожа на садового гнома, но выбивающиеся из-под неё яркие солнечного цвета волосы одаривают нужным в данный момент теплом. Тем не менее, Скорпиус красноречиво обводит стадион, намекая, что последнее подходящее под описание слово — это тишина. — Так и есть, беруши бы не помешали. Но я не об этом. Словно само поле затаилось… — Ты тоже это чувствуешь? — Да. Иногда. И когда чувствую, бывает, происходит что-то нехорошее. — Может, тогда стоит уйти, чтобы не видеть… — сам себе шепчет Скорпиус. — Мы там, где должны быть! — Совершено уверенно заключает Лили. — Просто знай, что ты не одинок. Ты, я, Тедди... — Скорпиус вертит головой, вылавливая совсем недалеко облокачивающегося на ограждение кузена, с совершенно непроницаемым выражением гипнотизирующего середину поля. И Лили поясняет. — Он переживает за Мари-Виктуар. Нам всем есть за кого переживать, так? — Так. Возможно, она права. Может, плохое предчувствие и не предчувствие вовсе, а страх неведения. Он не видел Джеймса ни на ужине, ни за завтраком. После лицезрения вчерашнего подвешенного состояния Джеймса, он проворочался всю ночь в компании беспокойства, посеянного Альбусом. Что если гриффиндорская посиделка затянулась, и Джеймс не сможет сосредоточиться на игре, пропустит бладжер, свалится с метлы или ещё что? Может, Скорпиус, действительно, просто переживает за Джеймса. И он здесь, получается, в качестве чахлой барышни машущей белым платком своему «благоверному». — Я вчера кое-что узнала. Не рассказывай только никому. — Скорпиус уже успел забыть о маленькой Поттер рядом, и её голос снова обрушивается раскатом. Та часть лица, которая видна между шапкой и шарфом пышет детской серьезностью, не оставляющей выбора. Скорпиус кивает в знак готовности слушать. — Я не могла придумать, что подарить Джиму на Рождество. А Люси сказала, что подделки своими руками — отстой, всем нужно что-то практичное, подобранное специально и связанное с каким-нибудь хобби. А Джим не особо… делится с нами своими хобби, сам понимаешь. Ну и вчера его с ребятами долго не было, и я решила проникнуть в их спальню, чтобы собрать материал… вот. В общем, я нашла под подушкой несколько глянцевых красивых листовок… — Что за листовки? — Не выдержав лишних подробностей, подгоняет Скорпиус. — Университетов для маглов. В Америке и несколько в Лондоне. Похоже, он собирается уехать сразу после Хогвартса. — Почему ты рассказываешь это мне? — С трудом выговаривает Скорпиус, и Лили резко поворачивается к нему с пляшущими лукавыми лучиками вокруг глаз. — Предчувствие. Маленькая Поттер отвлекается на что-то за его спиной, приседает в реверансе и отчаливает в том же направлении, где ей призывно машет рукой Хьюго. А на её месте тут же возникает Альбус с кульком прихваченных из зала шоколадных батончиков. — Началось! — Торжественно объявляет друг, отправляя сладкое угощение в рот. На поле с разных концов друг за другом стремительно вылетают четырнадцать игроков, выстраиваются клином, вырисовывая в воздухе различные пируэты, проносятся через половину противника и останавливаются высоко над землей по сторонам от разделяющей поле линии. Громкий голос комментатора вещает наизусть заученные правила игры. Из сундука, только отстегнули ремешки, вырываются бладжеры. Один проносится в паре дюймах от Джеймса, и тот с радушием встречает мяч, будто старого приятеля. И, наконец, мадам Трюк, дав последние наставления — очевидно, призывает команды к честной и достойной игре, подкидывает ввысь квоффл. Игра началась. Квоффл сразу перехватывает охотник Когтеврана. Парень с завязанными в хвост темными волосами, огибает противников одного за другим, не позволяя его прижать слаженно нападающим Скамандерам, и через пару секунд счет открывается в пользу сине-бронзового факультета. На трибунах все до единого взрываются ликующими аплодисментами. — Потрясающий гол! Ричард Корнер умело задаёт темп игре и приносит Когтеврану десять очков! Квоффл переходит из рук в руки, меняя фаворитов, и обе команды идут удивительно вровень, пока ловцы парят над боевыми действиями. У комментатора заканчиваются эпитеты, когда счет переваливает за сто пятьдесят с обеих сторон, а золотой снитч тем временем будто решил пропустить кружечку сливочного пива в «Трёх метлах». Скорпиус же неотрывно следит только за одной фигурой, сжимаясь нутром всякий раз, когда Джеймс замахивается битой. Но тот играет не как обычно. Не пытается задеть противников, отправляет нервные бладжеры за пределы поля, чтобы у команд было больше возможностей для свободных манёвров, пока те возвращаются. Джеймс выглядит собранным, как профессионал своего дела, и Скорпиуса немножечко отпускает. И когда Джеймс, внезапно преодолев всё поле, метко отбивает несущийся в одного из близнецов бладжер, Скорпиус радуется вместе с гриффиндорцами, даже сам не замечая, как начинает хлопать и перехватывает такую искреннюю улыбку, направленную точно на него, что внутри всё замирает. Что бы тот ни говорил, Джеймс живет ради таких моментов. Это чувствуется по прущей из него энергии, заряжающей болельщиков. И Скорпиус не верит, что Джеймс правда готов променять их на лишённую волшебства магловскую жизнь. Возможно, университет — новый уровень протеста, способ заставить семью понервничать, а не реальный намеченный план. Но тогда бы брошюры не хранились бы под подушкой. Они бы случайно уронились под ноги миссис Поттер или оказались на самом видном месте в его комнате. Чтобы позлить, вызвать диссонанс. Да, так бы поступил привлекающий к себе внимание ребёнок. Вот только Джеймс уже перерос эту стадию. И он же фактически признался в Астрономической башне, что не собирается задерживаться. Но Скорпиус тогда скорее неосознанно пропустил через себя незамысловатую издевку, не дав разрастись. И она, видимо, тихонько отсиживалась, дожидаясь приглашения, в потаенном мраке на глубине семи футов. Там же, где похоронена маленькая надежда, что их своеобразные отношения чего-то стоят, что у них есть счастливый конец. Но Джеймс ошибается, если таким образом рассчитывает утереть кому-то нос. Вряд ли тяга к высшему образованию, пусть и магловскому, у Поттеров — повод выжечь портрет с фамильного дерева. Его семью огорчит только то, что он может уйти, хлопнув дверью. А он может. В отличие от Скорпиуса. Скорпиус опять погружается в тягучую прострацию. А ведь уже даже снитч вернулся в игру, втянув в гонку ловцов, превратившихся в неуловимые мелькающие точки. От них зависит весь исход. Но остальные члены команд, дабы не скучать, продолжают метаться между воротами туда-сюда хоть и не так увлеченно, зная, что внимание полностью сконцентрировано на двух бок о бок летящих игроках. И когда золото почти сверкнуло в ладони ловца Гриффиндора, воздух рассёк пронзительный свист вперемешку с редкими слившимися в один испуганными вздохами. Мало кто понял, что произошло. Слишком быстрые события, впечатывающиеся в сетчатку и запоздало поддающиеся осмыслению. Всего пара мгновений. Простое уравнение краха. Кручёный бладжер летящий прямо в приближающегося к главному кольцу с квоффлом под мышкой охотника. Из ниоткуда возникший Джеймс. Треск биты. И разъяренный шар с нарастающей скоростью мчится обратно в пославшего его загонщика Когтеврана. Ладонь молниеносно подносится ко рту, чтобы подавить рвущийся наружу крик. Потому что раздавшийся хруст ни с чем не перепутать. И бессознательное тело, выбитое словно пулей с метлы, мешком из плоти и костей падает вниз на землю в оглушающей тишине. А следующим, что видит Скорпиус, перекошенное невообразимыми эмоциями лицо Тедди, направленное на распластанную девушку, накрытую синим плащом, к которой уже сбегаются смягчившие приземление распорядители. Громовой голос мадам Трюк объявляет тайм-аут. И только тогда с трибун спадает оцепенение, сменяясь разнобоем нечленораздельных возгласов. Единственное, что успокаивает — Мари-Виктуар успела закрыть голову, скрестив руки, и основной удар пришёлся на оба предплечья. С ней точно всё будет в порядке. Должно быть в порядке. — Какой ужас! — Хнычет Роза, уткнувшись в ладони. Скорпиус переводит взгляд на Альбуса, который буравит одну из парящих точек наверху. И Скорпиус, заранее зная, к кому протянута траектория, находит застывшего на том же роковом месте Джеймса. — Он не виноват, — связки издают скорее скрежет, но Альбус будто не слышит. — Альбус, посмотри на меня. Это случайность. Скорпиус почему-то ощущает острую потребность защитить Джеймса в глазах брата, он не заслуживает такого чистого презрения. — Скажи это Тедди, — шипит Альбус и кивает в сторону, где Люпин прорывается через окруживших бедную девушку распорядителей, уже укладывающих её на носилки. Скорпиус мечется между суровым выражением друга и растерянным Джеймса и не может подобрать ни одного правильного слова, которое бы не рассказало слишком многое о нём самом. Но выбор сделать приходится. Потому что Джеймс бросает рукоять биты и под предупреждения судьи разворачивает метлу к раздевалкам, спрыгивая с неё в нескольких метрах от земли, и быстрым шагом уходит прочь. А заметивший это Тедди, крикнув что-то напоследок, бегом пересекает поле, направляясь следом. Предчувствие начинает просто верещать, биться о грудную клетку, и Скорпиус срывается с места. Наплевать, так по-джеймсовски наплевать, что подумают или как он выглядит. Одна задача — успеть добежать, пока катастрофа не набрала ещё один непоправимый оборот. Скорпиус физически ощущает прожигаемую зеленым огнём дыру меж лопаток, но ему всё равно. Прости, Альбус. Скорпиус сбегает по лестнице параллельно с так же спешно приземляющими Скамандерами, недоуменно поглядывающими на него, заворачивает к раздевалкам подгоняемый уже отчетливо слышной руганью. По полю разносятся отчаянные игнорируемые свистки. И только вцепившись в плечи кузена со спины, Скорпиус впускает в лёгкие долгожданный кислород и тянет метаморфа на себя. Близнецы проделывают то же самое с Джеймсом. Оба готовы растерзать друг друга, как дворовые псы. — Ты поплатишься за это, Поттер! — Тедди дергает рукой, и Скорпиус по инерции вываливается вперед прямиком под обалдевший взгляд Джеймса, пытаясь вложить в свой молящую просьбу успокоиться. Ты же видишь, он не в себе. И тот будто понимает, даже прислушивается, но Тедди снова пытается вырваться из хватки Скорпиуса, стирая наклёвывающиеся намёки адекватности. — Я буду настаивать на твоём исключении! И радуйся, если тебя только исключат. Твоё место в Азкабане! — Ты мозги вместе со значком на тумбочке оставил? Она, блядь, сама нарвалась! Нехер выходить играть, если не умеешь! — Ребята, давайте жить дружно, никто не умер, в квиддиче и не такое случается. — Вставляет пять копеек Лисандер. — Вы оба мозги оставили, не время и не место для сцен! — Вставляет десять копеек Лоркан. Одновременно. И всё впустую. И Джеймс, и Тедди вмиг освобождаются, сбросив Скорпиуса с близнецами с себя словно детей, и чуть ли не сталкиваются лбами. Ярость силы двух волшебников зашкаливает в пространстве так, что затуманивает разум. Слава Мерлину, у них нет с собой палочек. — Что, в компании своей своры смелости прибавилось? Ну, давай! Дай мне ещё один повод. — Скорпиус впервые видит столь гадкий оскал у Тедди, будто ему передались некоторые гены отца, а не матери. — Ты же любишь доказывать, как тебе на всех похер. — Тедди, успокойся, пожалуйста. — Скорпиус неосознанно на одних инстинктах загораживает Джеймса, уперев ладони в разгневанного кузена. — С каких пор ты на его стороне? — В покрасневших глазах столько укора. — Он чуть не убил Виктуар! — Да я ни на чьей стороне! Но ты не прав, это несчастный случай. — Люпин, мне напомнить о твоём статусе? — От голоса Лоркана волосы встают дыбом. — Возьми себя в руки. — Да, Тедди. Шёл бы ты отсюда. — Подначивает близнец. — И чем зажиматься по углам, прочти Виктуар пару лекций о правилах квиддича, как придёт в себя. — Дыхание Джеймса опаляет затылок, и Скорпиуса немного покачивает, совсем не вовремя. Он оборачивается, не отрывая одну ладонь от Тедди, а вторую кладет на солнечное сплетение Джеймса, и тот еле вздрагивает, но не отшатывается. — Не надо, Джеймс… Вы оба, хватит. — Вот тебе лекция, Поттер. — Тедди подается вперед, несмотря на сопротивление, будто Скорпиуса тут вообще нет. — Ты поднимешься наверх, соберешь чемоданы и сядешь на поезд до Лондона. Я не отступлю. Ты вылетишь из школы, и я лично дам тебе пинка. Ты больше никому не навредишь. К превеликому счастью, ты сделал всё возможное, чтоб ни у кого и слова не нашлось в твою защиту. Даже у разочарованных родителей. И уж поверь, я утешу их, когда они будут плакаться, почему их сын вырос такой мразью. Кажется, дар речи пропал у всех. Скорпиус обескураженно выискивает на лице незнакомца черты того самого Тедди, которого он знает с детства, но обнаруживает только сломленного человека. И ударивший по барабанным перепонкам утробный смех не может принадлежать Джеймсу. Но позади Скорпиуса именно он, и ладонь сотрясается, заражаясь именно от его грудной клетки. А потом тепло уходит из-под пальцев. На миг простреливает благодарная мысль. Джеймс должен понимать, под влиянием какого состояния Тедди сказал всё это. Должен сейчас просто уйти, оставив того в мнимом выигрыше. Пусть и не показав виду, пусть посмеиваясь, но уйти. Джеймс даже начинает вроде бы отворачиваться, ослепляя бдительность присутствующих. Скорпиус слышит облегченные выдохи, включая собственный. Но потом звучит щелчок некоего переключателя. И его отталкивает в сторону практически на Лисандера, а Тедди, как в замедленной съемке, с неестественно запрокинутой головой падает на лопатки.

***

Джеймс вбегает в туалет с одной целью — не выплюнуть содержимое желудка посреди коридора, но позывы сходят на нет, как только он встречает своё отражение. Он мог выбрать любое другое место, но ноги принесли его именно на проклятый второй этаж. Рука ужасно пульсирует, будто отвыкла от преподавания уроков чужим мордам. Посылает сигналы, чтобы её пожалели, а Джеймс срать хотел на корчащуюся от боли конечность, продолжая вглядываться в зеркало и осторожно подступать ближе. Границы размываются всё сильнее с каждым шагом, пока застилающая пелена одним движением ресниц не спадает влажными дорогами по щекам. Идиотка, блядь! Осколки разбиваются на ещё более мелкие части об раковину. Тупая боль превращается в режущую. Он не виноват. Просто рикошет. Чернила кляксами капают на белоснежную поверхность. Немного колеблются и под силой притяжения сбегаются к сливу, оставляя красные следы, и закручиваются в водовороте, выпущенном из крана. Джеймс смыкает со всей силы веки, но вместо мглы видит летящую вниз Виктуар. Открывает, и с уцелевших зеркальных сот на него взирают десятки обомлевших глаз столпившихся в последний момент свидетелей. И среди них так выделяются одни — почти прозрачные. В них палитра аквамариновых красок померкла. От свежевыжатого страха, который распространился на Джеймса за считанные миллисекунды. И он сбежал. Снова. Но иначе его бы вывернуло наизнанку прямо там. Джеймс смотрит на израненную руку. Пара довольно крупных стеклянных заноз сверкают между костяшками, и он медленно вынимает их, растягивая неприятные ощущения, под отскакивающие набатом от стен обрывки слов Люпина вперемешку с жалкими оправданиями. Конченый придурок! Ты сам, Джеймс. Всё сказанное — правда. И ты заслужил её, как и пропустить от него пару раз по роже. Но слова бьют больнее. Преднамеренно ли? Всё, что нужно было — сдержаться. Позволить Тедди выговориться, по-своему отомстить за искалеченную девушку. И Джеймс соврет, если скажет, что недолго думал перед замахом. Что дальнейшая перспектива не пронеслась в сознании достаточно раз, чтобы обозначиться единственным проложенным путем — на выход. Думал. Пронеслась. Но он так заебался. Израсходовался. И как главный реагент — пылающая отметина на груди от ладони. Просочившаяся даже через слои одежды метка, которая всё ещё ноет, напоминая о каждом отбитом решении, принятом за эти месяцы. Кажется, им не будет ни конца ни края, если насильно не остановить, задушить собственными руками, перекрыть кислород. Потому что потом выпутаться будет уже невозможно. А тут Тедди. Вручает ему горячую путёвку в мир, где всё новое, но по-старому. Где Джеймса не будет коноёбить от внутренних противоречий каждый день. Где он сможет сохранить всё в жизни на своих местах. Он захлопнет дверь, перечеркнёт главу, в которой сплошной сумбур и повествование никак не выстроится согласно законам логики. Где в каждой строчке одно имя, как бельмо на глазу. И как назло, протяжный скрип оповещает об обратном в точности раскладе. Дверь распахнута. В зеркальной паутине отражается знакомый до мельчайших вновь насытившихся оттенков взгляд. А спесь уже давно смылась в водосток вместе с алыми разводами. Их разделяет несколько шагов. Их всегда что-то разделяло. Принципиальное равнодушие, неприкрытая ложь, упрямство. Но сейчас — только несколько шагов. И Скорпиус преодолевает их так просто, что в груди сходит лавина очередных обломков, снова откладывая сроки завершения реконструкции. Дотрагивается невесомо до плеча и, судя по судорожному вздоху, собирается что-то сказать. Но шанс, что Джеймс не среагирует в своём долбаном стиле как в русской рулетке, где заряженный патрон — честный ответ, а всё остальное — пустое враньё, от которого обоим будет больнее в равной степени. Поэтому Джеймс под мерещащееся внутри тиканье стрелок, движущихся в неправильную сторону, затыкает его самым нужным и верным способом. Целует именно так, как мечтал ещё до того, как скрытое желание обрело форму и вылезло на поверхность. Глубоко, чувственно и в то же время требовательно. Скорпиус протестно мычит ему в рот только первое бесконечное мгновение, гулким эхом забираясь под рёбра, на которых расцветают тысячи крохотных бутонов, и сразу сдаётся, податливо раскрывая губы. Джеймс тонет в умопомрачительной смеси ароматов, один в один повторяющих недавно приготовленную амортенцию, выпавшую ему на зачете. Целует, стирая из памяти все приторно-грязные образы побывавших в его постели девушек. Целует, впитывая вкус, как в последний раз. Целует до боли во всем теле, которое ломит от нехватки дозы. Но Джеймс не доводит поцелуй до пошлости, хотя между ними она и невозможна. Каждое прикосновение, каждое наслаждение изначально правильное. Просто сейчас Джеймсу хочется упиваться одними так рьяно отвечающими ему губами, сминать шелковистые волосы, несмотря на саднящие от малейшего движения раны. Хочется оставить Скорпиуса именно таким — чистым. А Скорпиус, несомненно, самое чистое и светлое, что с ним случалось. И Джеймс, однозначно, его недостоин. Остается надеяться, что Скорпиус скоро это тоже поймет. И Джеймс исчезнет из его жизни так же, как несколько выведенных когда-то строк на связывающем их клочке бумаги. Джеймс разрывает жизненно необходимый контакт первым, оглаживая точенную фарфоровую скулу. И, не удержавшись, забирает губами несколько солоноватых горошинок застрявших в поразительной красоты ресницах. Блядь, законно вообще быть настолько невероятным? И глупый вопрос — почти чистосердечное признание — готов сорваться, но с плеском бухается на дно желудка, испуганный переменой на лице, обращенном куда-то за спину. — Как неудобно. — По представшему в проходе Лоркану совсем не скажешь, что он испытывает какие-либо неудобства. Даже удивлённую физиономию не постарался состроить. А Джеймс, взамен того, чтобы сделать вид, что он тут вовсе не занимался нетрадиционными во всех отношениях вещами, и с места не двигается, продолжая удерживать в объятьях подрагивающего слизеринца, и кивает с вызовом, мол, «Чё надо? Я занят». — Джеймс, тебя ждут в кабинете директора. — Как неудобно. — Усмехаясь, вторит Джеймс. — Вопиющее! Варварское нарушение! В стенах школы! Макгонагалл то встает со своего кресла, то садится, тут же подскакивая, будто напарывается задницей на кнопку. Морщинистая кожа елозит по черепу, натягиваясь и собираясь обратно. И боже, она что, опять хурмы переела? С картин в человеческий рост на Джеймса поглядывают своими старческими зеньками бывшие директора. Один — самый стрёмный — без остановки перебирает проклятия мерзкими губёшками. А другой — прямо за спиной Макгонагалл, чьё имя Джеймс не сможет забыть благодаря примитивной отцовской фантазии в выборе имен, смотрит со странным застывшим сочувствием. И Джеймс в качестве точки созерцания выбирает первого. Утомительное мероприятие. Но старуха возвращает внимание, стукнув ладонью по столу. Джеймс бы советовал быть аккуратнее с трухлявыми костями, так и перелом заработать можно в её возрасте. Но выдает немного другое. — Два из трёх. Профессор. — С пренебрежительным ударением на последнем. — Вопиющее — да. Варварское — возможно. В стенах школы? Эм, ну как бы нет. Рядом со школой. — Мистер Поттер, не в вашем положении паясничать! Вы осознаёте всю серьезность ситуации? — О, не представляете насколько. Пиздец тот ещё. — Вы в присутствии учеников и преподавателей позволили себе проявление насилия. Староста школы настаивает на Вашем незамедлительном отчислении! И вы всем своим видом вынуждаете меня последовать его рекомендации. Сядьте ровно, Поттер! Вы в кабинете директора. — Да? Я и не заметил. — Джеймс наигранно удивленно озирается и немного ёрзает, по факту оставаясь в той же вальяжной позе. — Какое нахальство! Ваш отец — национальный герой, — спасибо, что напомнила, — глава аврората! Мне стыдно вызывать его в срочном порядке ради такого недостойного разбирательства. Но вы не оставляете мне выбора. И если мы не придем к консенсусу, который устроит преподавательский состав и мистера Люпина, в частности, вам придётся покинуть Хогвартс, не закончив семестр и без допуска к экзаменам. Вы меня поняли? — А яиц-то хватит? — Вполголоса бормочет Джеймс, и старуха, конечно же, его не слышит, улавливая только тон, и по-совиному выпучивается на него в упор. Она даже не представляет, насколько комично выглядит, Джеймс еле сдерживается. И вот он — решающий момент. Можно было бы поломать комедию, посмотреть, как быстро явится отец. Великолепное было бы зрелище. Под трибунал пошёл бы именно он, хоть и формально виновник торжества — Джеймс. Интересно, как отец бы оправдывался за то, что вырастил такую мразь, если цитировать драгоценного Тедичку. Или не оправдывался бы. Может, отец и пальцем бы не пошевелил ради него. Вверил бы судьбу Джеймса в руки старухи — пусть сама решает. Притом даже не сам, а прислал бы патронуса. У него есть два запасных ребёнка — гораздо менее проблемных. А с Джеймсом всё кристально ясно. Да, это было бы в духе Гарри Поттера — не приходить, когда нужен. И хера с два Джеймс будет зависеть от него. Джеймс справлялся без его участия всю жизнь. И сейчас тоже справится. А старуха-то всё пялится, не моргнула ни разу. Что там было? Ах да, яйца. Выдерживаемая пауза, сопровождается скрежетом проворачивающихся шестеренок в голове. И когда они завершают цикл, Джеймс, наконец, выполняет указание и выравнивается в кресле. А затем победно тарабанит ладонями по подлокотникам и встает. — А знаете что? Всё верно. Нахуй. — Поттер!!! — Я с глубочайшей радостью соберу вещи и съебусь из этой шараги. — Джеймс разворачивается, чтобы низко поклониться побагровевшей от бессильного возмущения директрисе. — Спасибо за вложенные усилия и нервы. Счастливо оставаться! Громогласная фамилия разбивается о резное дерево так, что дверь сотрясается за его спиной. И Джеймс чувствует себя лучше, чем когда либо, пока лестница медленно спускает его из башни. Он будто держит в руках золотой билет. Сердце бьётся в ажиотаже, играя триумфальную мелодию. И пусть рядом нет болельщиков — только пафосная горгулья, но он слышит рёв стадиона. Ровно до того момента, как он ступает за угол в широкий коридор и утыкается в две ожидающие фигуры. Поодаль друг от друга, словно они не вместе пришли сюда, словно не ждут одного и того же человека. И если Лоркану хватает только одного пристального взгляда на Джеймса, чтобы прочесть исход и одновременно выразить всё, что думает по этому поводу. То Скорпиус, мягко говоря, образцовый пример состояния на взводе. А Джеймсу хочется о стену приложиться. Потому что не учёл в своём охуенном плане эту встречу. Он ведь попрощался со Скорпиусом в грёбаном женском туалете. Авансом. Давая себе самому некую поблажку уйти красиво, по-английски. На самом деле просто струсив. Всё чтобы не захлебываться сейчас в бушующем свирепом шторме, неизбежно движущемся на него. Скорпиус останавливается в нескольких дюймах — терять то уже нечего — и с таким обвиняющим упрямым требованием заглядывает в глаза, что Джеймс всерьез задумывается вернуться в кабинет директора и молить о прощении на коленях. Уж лучше унижение перед старухой, чем это испытание. И он сам понимает, насколько подло выглядит привычная ухмылка — на автомате выдавливаемая защитная реакция, но ничего не может с ней поделать. Он же Джеймс. Эгоист, который вышвыривает людей из своей жизни, как ненужный мусор. Всё просто. Было просто. До тебя. Это болезнь, не оставившая в нём живого места. И, возможно, Скорпиус бы смог исцелить его. Только способ сравним с кровопусканием. Но то лишь голая иллюзия, мучительное утешение, дающее умирающему ложную надежду на выздоровление, одновременно оттягивающее и приближающее неминуемый итог. Внутри Джеймса всепоглощающая пустота, и сколько ни пытайся её заполнить, всё ускользает, растворяется во тьме без остатка. И поэтому он не способен ничего дать Скорпиусу кроме этой кривой ухмылки. Она же — освобождение. И впервые он поступает не эгоистично. Он почти в этом уверен. И надеется, что голос не дрогнет. — Неплохо сыгрались, да? Так и не распустившиеся бутоны умирают от льющейся отравы, и Джеймс сжимает зубы от боли. — Свободен, малыш. Слова со звоном разбиваются о каменный пол. А Скорпиус… Скорпиус выглядит как оболочка, у которой внутри всё рухнуло, держащаяся только благодаря аристократичному внешнему каркасу. Но порезы со временем заживают. Кости срастаются. Переживет. Джеймс забирается пальцами в гладкие нежные пряди, треплет, портит безупречную укладку и уходит. Проходит мимо, но будто сквозь, не убирая руку до последнего. И когда прикосновение разрывается, какая-то частица Джеймса отделяется от тела. Отделяется и остается в ведущем в директорскую башню коридоре навеки. Ты прав, Скорпиус. Я уничтожаю всё, чего касаюсь. Но что бы ты ни сказал тогда, ты всё равно видел меня лучше, чем есть на самом деле. Джеймс ни разу не оборачивается. Ни на Скорпиуса. Ни на Хогвартс, стоя на платформе и ступая на ступеньку вагона отбывающего с платформы поезда. Ни на людей, которые считают его идиотом, неблагодарным уродом и далее по списку. Для Джеймса они перестают существовать вообще. И он обещает себе только одно — никогда не жалеть.