Остываешь

Занавешены окна плотными красными шторами, полутьма и тишина. Только свечи догорают где-то на лестнице, и рассыпаны по углам мелкими оранжевыми звёздами. Колокол Управы наконец перестал биться в траурной агонии. По лестнице взбирается сама тьма, танцуя и пульсируя будто бы испуганным сердцем. Песчаной Язве нравится огонь. Он кажется ей родным. Ещё горячие зола и пепел приятно хрустят на зубах и растворяются во рту тёплыми капельками. — Я могу поговорить с кем хочу, но они никогда меня не слушают, поэтому я продолжаю разговаривать с тобой. Даже после твоей смерти. Такого внимания не был удостоен даже твой драгоценный Каин. Верно, Даниил? Она наклоняется к уху и шумно вдыхает. Ещё не было запаха разложения, не было затхлости свежей смерти, только растаявший свечной воск и на губах чёрные следы кровавого кашля, солёные на вкус. Двумя когтистыми пальцами раскрыла веки по очереди, порезав их по неосторожности. — Просыпайся, бакалавр! Сейчас, правда, вечер, но ты давно забыл о режиме сна, не так ли? Один взмах — и тьма рассеивается, падает на пол, обретает контур женского силуэта и дрожит ни то от холода, ни то от предвкушения. — Никто ещё не видел меня во плоти, не завешанной ширмой, не спрятанной за бесформенные одеяния и образы из степных легенд. Иногда я думала, что стесняюсь себя, потому как нет ничего несовершеннее антропоморфного образа. Люди называют это "комплексы внешности", вот же глупость. Раздался стук, и по лестнице покатился птичий череп. Слишком большой, чтобы быть настоящим. Пара глаз заблестела в темноте оранжевыми точками. Гроб был обычным, деревянным, в каких хоронили всех, кому повезло умереть в первых рядах или быть уважаемым человеком. Внутрь кто-то положил цветы белой плети: они ржавыми засохшими стеблями устилали дно. Вложили букет из твири в окоченевшие руки, сложенные на груди. Кожа белая, рассыпчатая, как мука. Чума медленно гладит по щекам, сдирает длинными ногтями, заставляя осыпаться песком. Гладит до сухого коричневого мяса, до лиловых вен, до сгустков крови: она протыкает их ногтями, и они льются красными разводами на белые цветы. Их запах мешается с запахом старой крови и становится невыносимо сладким. — Как красиво! Это та светлоголовая девочка сделала тебе такое чудесное ложе? Напрасно погубила ростки, дурочка. Мёртвым не нужны цветы. Гладит тело Даниила Данковского по чёрным волосам и шепчет что-то под нос, не переставая. Рука на миг замирает на шее, но тут же движется дальше, цепляясь за брошку на шейном платке. — Ты так красиво выглядишь, когда в тебе меньше цвета! Ты весь день нависаешь над микроскопом, трудишься над вакциной, — восторженно пела Чума, растягивая гласные, — и глаза такие усталые, сухие. Чума смешивает все и вся: белые зрачки, белые радужка и белок широко раскрыто смотрят в пустоту. Чёрный туман сгущался и слизнем полз от ворота рубашки по шее, оставляя за собой черные мокрые следы. По нижней челюсти и до скулы. Пульсируя вздувшейся веной, до глаза, а она всё приближалась. Нависала над лицом. Дотронулась до глаза кончиком языка. Под верхним веком, затем под нижним — глубже. Если бы хотела, то могла бы вытащить глазное яблоко и перекусить нерв. Облизала свои губы. Ещё не догоревшие свечи шелохнулись от шумного вздоха. — Ты больше не говоришь со мной? Не станешь твердолобо убеждать меня в том, что сражение с болезнью — это истинное благо, а я всего лишь бред, вызванный инфекцией? Только ты не бойся, я тебя ни капли в этом не виню. Ни капельки. Людская психика — такая хрупкая машина, может сломаться об одно неосторожное воспоминание. А тело, ну... тоже не очень сильное, — расстроенно сказала она и взяла безжизненное лицо в ладони, поворачивая его в свою сторону, — особенно после меня. Ты же сам на это согласился, мой дорогой, на вновь думая, что сможешь победить. Только забыл, что влюбленные часов не наблюдают, а время теперь дорого. Его мало. Видишь, что из этого вышло? Но я всё рано тебя согрею. Только сегодня. Запомни, пожалуйста, этот миг. Ложится в гроб сверху, поставив локти на ребра: их кости прогибаются под её весом, пока с громким хрустом не переламываются. Миг — она наклоняется на локтях вперёд, зарывается в волосы длинными пальцами, приподнимает голову и крепко целует в губы. Лёгкие порвались, спровоцировав кровавую рвоту. Чума не разрывает поцелуй, пока не иссякнет кровавый поток. Улыбается красным ртом и рукой вытирает подтёки крови со своего лица. — Противная кровь. Холодная кровь. Но подумать только: смерть так к лицу человеку, который изо всех сил с ней боролся! Нет Бодхо без Суок, нет света без тьмы — так работает разрываемый на Линии, полный чудес и законов мир! Может статься, что если мы сольемся в единое целое, то породим вселенную, в которой не будет нужды умирать и обманывать? Где Степь произрастёт из городов, а машины и живое сплетутся в одно существо в бесконечном танце невидимых частиц? Кто знает, может, вместо червей в тебе заведутся поезда, вместо пятен гнили будут бензиновые озёра, а через твои ребра прорастёт не трава, но высотные здания, и совершиться новый мир из крови и огня. Она приложила свой лоб к его лбу. — Я бы разрезала твою грудь, раздвинула ребра и вынула бы сердце, только нехорошо, если будешь некрасивым на собственных похоронах, и твоя мистическая алая подружка станет кривить лицо. Держу пари, она бы не смогла полюбить гной и переломанные кости. А я люблю тебя не меньше, чем несколько часов назад. Я совру, если скажу, что мне не нравится, когда ты не сопротивляешься. Это холодно, но очень… приятно. Убрала с почти остывшего лица черные волосы, заболтала босыми ногами в воздухе, напевая под нос песню, от которой покачивались редкие, ещё не догоревшие свечи. Её голос вдруг стал полон невыносимой скуки и сожаления. — Я скучаю. По тебе, когда ты ещё дышал. Когда мышцы сокращались от каждого моего движения у тебя внутри. Нет ничего скучнее мертвого. Но я знаю, ты всё ещё говоришь на той стороне, безответно взываешь к чьему-нибудь здравому смыслу. Старый менху тоже накормил мою Мать своим телом, только всё равно говорит с этой полумертвой девочкой с кладбища... но для нас с тобой это не имеет значения. Я и так могу тебя послушать из мира мёртвых, как ты в безумии повторяешь одно и тоже, одно и тоже, пытаясь не потерять мысли, а они неумолимо блекнут с каждой секундой. Только не хочу, — нежно говорила Чума, не переставая тепло улыбаться, а потом кровью нарисовала на его лице узоры, которыми украшают себя невесты. — Глотай мои слова как самую сладкую на свете пищу. Скоро станешь совсем пустым телом, растворишься в великом Ничто, будто тебя и не было. На свете ещё так много интересных людей... но не волнуйся, я буду тебя навещать. Смотреть на то, как заложник каменного гнезда отдаёт Земле всего себя без остатка то же самое, что наблюдать, как с годами растёт родное дитя. Одна свеча погасла. Вторая. Потом и третья. Хруст, хруст, хруст — пела Чума в тишине, пока белая плеть в гробовых стенах багровела и чернела. Хруст, хруст, хруст — пели колеса телег, идущих на кладбище.