Сквозь века.

      Осень в городке Нью-Хейвен выдалась поистине мрачной и холодной. С конца августа и по сей день, а сегодня, кстати... — Фрейзер, милый, какое сегодня число?       Услышав в ответ сонное "девятнадцатое", Шерон поставила красный крест в календаре. — Надеюсь, ты не забыл, что скоро день рождения у нашей дочери, — шатенка села на диван рядом со своим мужем, смотрящим, как всегда, скучные новости по телевизору. — Такое не забывают, — он повернулся к ней со счастливой, но уставшей улыбкой, — Нашей малышке уже семь. — Это чудесно, — она ответила ему такой же мягкой улыбкой, но вскоре охолодела, — Я уже пригласила Кэтрин и... — О Боги, ты всё таки помирилась с сестрой? — Да, точнее... Пока не до конца. Она приняла приглашение, значит обиду не держит. К тому же, зная её, она вряд-ли будет устраивать концерт на празднике любимой племянницы. Мы ссоримся с ней всю жизнь, но я мечтаю это исправить и общаться как самые нормальные сёстры. — Уверен, у тебя всё получится. Люблю тебя. — И я тебя.       Сидя на кровати в своей комнате с книгой, которую, не смотря на запреты отца, девочка стащила из домашней библиотеки, смотрела на сильный поток ливня, чёрные тучи и сверкающие молнии. В окна задувал холодный ветер. И так каждый раз.       Когда на улице ужасная погода, кажется, что солнце уже никогда не покажет свои ослепительно яркие и тёплые лучи, которые ещё недавно, но в тоже время и так давно согревали. Согревали как кожу, так и душу. Лайя очень любит солнце, ей кажется, что если бы солнце никогда не уходило, люди стали бы намного добрее и приветливее. Каждому человеку по лучику. Даже если он злой и плохой, то этот единственный, казалось бы, ни на что не способный луч света, сможет спасти его гнилую душу. Свет — это и есть лекарство от всего на свете. Именно так рассуждала почти семилетняя Лайя. — Почитать тебе на ночь? — женщина села на край кровати дочери, убирая прядь её волос за ухо. — Да. Мамочка, я нашла в библиотеке... — после этих слов, лицо Шерон приобрело более строгий и мрачный вид. Она так делала всегда, когда злилась или была недовольна, — Прости пожалуйста! — после этих слов девочка вытащила из комода, стоящего рядом с кроватью книгу, она называлась... — Османская имп... Кхм, дорогая, а ты бы не хотела почитать какую-нибудь сказку, к примеру? — на вопрос Лайя тут же, без раздумий, отрицательно помотала головой, — Ну, тогда ладно. Женщина недоверчиво, сомневаясь, взяла старую, очень старую книгу из рук дочери и открыла. — Первые три главы я уже прочитала, мамочка. — Ох... Ну, и как? Интересно? — женщина натянула улыбку, пытаясь выдать заинтересованность. — Да, безумно! — в карих глазах маленькой мисс Бёрнелл мелькнул яркий, светлый огонёк. То ли от восторга, то ли от каких-то воспоминаний, — Я уверена, это самое чудесное, что я когда либо читала!       Одиноко лёжа на кровати ночью в Нью-Хейвене, девочка смотрела в окно на моросящий дождь, мимо пролетела крупная стая чёрнах воронов, заставив мурашкам пробежаться по коже. Вороны такие странные.

***

22 октября, 1998 год. Нью-Хейвен. Штат Коннектикут. Больница "Circle of Life Midwifery". Пару часов назад Шерон Бёрнелл подарила жизнь своей первой дочери. Лайя Айла Бёрнелл.       Малышке дали второе имя. Айла — от турецкого — лунный свет. Идея назвать ребёнка турецким именем пришла совершенно спонтанно. Девушка и сама не может объяснить причину такого решения.       До родов оставалось меньше суток, над больницей, в которой лежала беременная миссис Бёрнелл постоянно летали вороны. Чёрные, как смоль. Большой стаей, и так близко друг к другу, что порой ей казалось, что они сливались воедино . От этой мысли по ушам пробежались мурашки. "И дураку понятно, что это на нервной почве. Через несколько часов мне придётся рожать, что-то новое, неизведанное. Очевидно, что я переживаю. При таком состоянии и не такое привидится может. К тому же, я себя дополнительно накручиваю. Нужно просто отвлечься. Всё хорошо." — эти мысли помогли успокоиться, но всё равно что-то внутри не давало полного покоя. Ребёнок появился на свет. Женщина, держа на руках новорожденную девочку, смотрела в окно, на всё так же кружащую над больницей стаю жутких воронов. Сейчас ей было всё равно, она не придавала им такого большого значения. Очень старалась. От стаи отбилась одна птица. "Как же странно, они столько времени летали дружной компанией" — голова закружилась, когда он подлетел к окну. Все перья его были чернее чёрного, и ещё темнее. За исключением одного... Ворон, стоя с внешней стороны окна повернулся грудью к больничной палате, демонстрируя ярко-белое перо на уровне сердца, единственное, среди других чёрных. Оно выглядело очень мягким и свежим, как будто только что отросло. Но ведь этого быть не может! Ворон смотрел на Лайю.

***

      Шерон казалось, что она сходит с ума. Либо, уже сошла, и вся её жизнь — это плод её собственного воображения. Дочь росла прекрасным ребёнком. Настоящий ангел, спустившийся с небес, во плоти. Густые, блондинистые волосы, которые особенно сильно кудрявятся во время дождя. Всё бы хорошо, но одно не давало покоя матери в волосах её дочери — чёрная, словно смоль, тонкая прядь на затылке. Врачи с равнодушным тоном в голосе утверждают, что это просто особенности пигментации, и ничего страшного это значить точно не может. Это ещё не всё...       Турки. Османская империя. Пятнадцатый век. Не то, о чём обычно думают и постоянно говорят маленькие девочки, верно? Да, верно. Но как только мисс Бёрнелл научилась говорить, её было не заткнуть, когда тема доходила до османской империи и всему, что с ней связано. "Возможно, виной всему этому её второе имя, турецкое... Зачем мы её вообще так назвали?" — Шерон в который раз пыталась найти объяснение всему необъяснимому, что происходит с её маленькой дочерью, но вместо логичного ответа и успокоения получала ещё больше новых, и не менее загадочных вопросов.

***

Вороны такие странные.       С этой мыслью Лайя уснула, погружаясь в мир грёз, пока лунный свет не озарил тонкий кусочек её комнаты, а пролетавший мимо чёрный ворон, с белым пером на сердце не уселся на её подоконник со стороны улицы. Он сидел там всю ночь, как и каждую ночь, начиная с двадцать второго октября тысяча девятьсот девяносто восьмого года, так и по сей день. Он сидел до восхода солнца, а потом улетал... куда? Неизвестно.