Сквозь века.

      Он сидел на берегу озера "Зоар". Веки, под которыми скрывались синие, словно бездонный океан глаза, были опущены. Они действительно отображали собой океан, только в том смысле, когда твой самолёт рушится, пролетая над самой глубокой, мрачной и опасной частью океана, где по легенде, обитают самые кровожадные акулы. Ты единственный выживший. Единственный, среди всего экипажа. Все самые дорогие тебе люди погибли. Безвозвратно ушли. Их, казалось, не вернуть. Но сейчас ты думаешь лишь о том, как спасти себя от уже подплывающих, чувствующих кровь за километры хищников. Кстати, о километрах.       Какое бы расстояние не разделяло, эту боль уталить невозможно. Эту невероятно сильную, душащею глотку и рвущую душу на мелкие куски боль.       Будет между нами миллиарды километров или пара миллиметров, сердце не утихнет, душа не будет наконец счастлива, что нашла свою душу.        Ведь какой толк в яблоке, если я не могу его съесть? Я буду голодать, и не смогу его съесть. Вскоре, я умру, а яблоко сгниëт, прямо как моя душа. Так в чем же суть? В мучениях или страданиях?       Достал ветхие листы старого пергамента, и не задумываясь, не видя ничего вокруг, начал писать. Строчки будто лились из его души и отображались буквами... "Постоянно что-то терплю. Проглатываю все обиды. Прощаю то, чего не стоило бы. Люблю других, ненавидя себя. Ношу в душе боль, хуже физической. Принимаю все близко к сердцу и рыдаю ночами. Переживаю события прошлого в тайне от других. Влюбляюсь там, где счëты равны нулю. Мечтаю о прошлом или невозможном. А скорее, и о том, и о другом сразу. Пришёл к теории "родился ты сам, и умирать будешь в одиночестве". Боюсь доверять. Чертовски боюсь. Моментально привязываюсь и накручиваю себя. Тянусь к тем, кому я, вероятно, не важен. Заложник души."       Отвёл глаза от строк на звëздное небо. Затëкшие костяшки правой руки немного болели, а глаза застилала усталая пелена.       Небо. Такое же. Оно не изменилось. Сколько веков и времён не проходило бы, небо стоит на своëм месте. Оно наблюдает за нами сквозь века. За нашими страданиями, радостями, потерями и наконец нахождениями. И снова страданиями.       Звёзды влекли за собой. Казалось, они шепчут что-то на ухо. Совсем рядом. Вспомнилась теория, которую он сам себе выдумал когда-то очень давно. Когда были тяжёлые времена и нужно было давать надежду даже на такие пустяковые мелочи. Теория звучала так: "А что, если звëзды — это на самом деле души умерших людей. Потерянных. Они застряли меж миров. Их тянет обратно, но и путь впереди ждёт долгий и нелегкий. А люди, которые смотрят на звëзды, ищут в них кого-то, кого они когда-то любили больше всего на свете. И продолжают любить до сих пор. Что если звëзды — души дорогих нам людей, который ушли слишком рано и невовремя. Которые нужны. Так необходимо нужны." — Точно, — тихий голос сорвался на грани шепота и оглушительного, разрывающего крика, где-то там... внутри. В висках защипало, голова тревожно закружилась. Вновь достал листок и начал писать. В голове рисовались воспоминания вековой давности. "Говорят, что правильнее было бы уйти в науку, Что нужно спать по ночам и соблюдать режим. Но все что я хочу — это взять твою руку и сказать: «давай убежим?»" — начал он, когда прохладный ветер дунул в лицо, вместе с тем навеивая новые отблески в памяти. — "Я хочу быть там, где ничего не навязывают, Где ценят и личное мнение в том числе. Быть там, где не бросаются фразами И можно просто побыть в тишине." — Как красиво, Влад... — Потому что оно сочинено для тебя, Лале, — мягкая улыбка коснулась губ юноши. "Скажи, сколько улиц помнят твои слезы, твои страдания? Давай пройдемся по каждой, все равно по пути. Счастье — это то ещё испытание, взглянуть в глаза прошлому и мимо пройти." — грустная улыбка коснулась губ мужчины. — "Мы будем говорить о моей бессоннице, вскоре Перейдем к философии и всяким бредням, Потом ты скажешь, что любовь — это комната, в которой Свечу гасит тот, кто засыпает последним." — Я в восторге! Это... просто... — Эй, не перебивай!       Он восторженно говорил, а она следила за его лицом, подсвеченное жемчужными звёздами. Это самое настоящее волшебство. Хотелось смеяться! — "Вот почему рядом с тобой сна нет. Вот почему рядом со мной ты. Мне все равно, что с этим всем станет, просто будь рядом и не будет беды." — У меня нет слов... — Лале-Хатун, я хотел подождать до Вашего шестнадцатилетния, но... Она его перебила: — Вы верно поступили, что не стали ждать. Нам и так дан слишком короткий отрезок, — после этих слов она коснулась губами его губ. Это был первый поцелуй. Мягкий, нежный, небрежный. Их сердца стучали в унисон, а дыхание сбивалось с ритма. Голова кружилась, а земля уходила из под ног. Две юные, влюбленные души слились воедино. И так навечно. "Давай перестанем притворяться большими. Давай как в детстве что-нибудь спонтанно решим. Ты просто возьми мою руку и тихо скажи мне: «давай убежим?»" Хотелось рыдать...       Он прикоснулся пальцами к сухим губам, прикрыл глаза. Надо же, спустя шестьсот лет он помнит тот поцелуй. Еë губы тëплые и мягкие, на грани рецепторов чувствуется вкус спелой ежевики. Он всë помнит. Это нельзя забыть.

***

17 декабря. 2015 год. Нью-Хейвен. Штат Коннектикут.       За окном снегопад, на душе мороз. Сутки назад прервались еë первые в жизни отношения. Сидя на подоконнике в своей комнате она раскрыла единственное утешение: книгу про Османскую Империю. Казалось, эта тема стала для неё роднее всего на свете. "Но ведь я читаю и обожаю её с самого детства" — объясняла девушка самой себе.       Кое-как оторвала взгляд от книги и взглянула в окно. Он стоял посередине улицы, прикованный взглядом к её окну. Его обходили толпы людей, готовясь к грядущим рождественским праздникам. Он просто смотрел, прикованный к ней.       Ей казалось, что она его где-то видела. Очевидно, что только показалось. В его внешности не было ничего особенного. Тëмные волосы, да синие глаза. Такие до боли знакомые синие глаза.       Где-то рядом на ярмарке раздался гул микрофона, а следом вышел какой-то артист, начав рассказывать, вероятно, что-то невероятно занимательное про грядущие праздники. — Ну же, увидь. Вспомни. — Мужчина, вы это кому? — обеспокоенный прохожий взглянул ему в глаза. — Мысли вслух. Идите своей дорогой.       Накатила внезапная паника и неудержимое беспокойство. Что если следят? Хотят убить? Нет, лучше будет...       Она слезла с окна. И когда последний кусочек ткани шторы в еë комнате пытался старательно закрыть окно, ей показалось, что загадочный незнакомец пошевелил губами, будто что-то говоря. Просто показалось. Бред. Она легла на кровать. — Лале... Внутри он зарыдал так, что есть силы. А снаружи лишь дëрнул глазом. — Ты всё-таки забыла, девочка моя.       Секундная стрелка отсчитывает шестьдесят, и сердце неистово скачет в груди. Глаза желают увидеть тебя там, где пересекались пути. Где теперь в одиночестве шагаю домой, и в твоё оправдание играю словами, ведь пространство, что оставила ты за собой, я вряд ли восполнил с годами. Во мне поселилась тоска, и по былому идут фантомные боли, а мысль о тебе стучит у виска, отбивая просьбу о воле. От себя отступая все чаще, погружаюсь в воспоминания, хмуря брови, прислушиваюсь к ним, грубо кричащим, ведь они вырисовывают твой профиль. В тени меркнет последний луч, подсвечивая карту мира. Где бы найти место, где тише ночь... и ты бы любила? Но с географией чувств мы незнакомы и в откровенность больше верим. Нас всегда привлекали чужие законы, где по-другому идут параллели. И как бы не было грустно и тесно, всë повторяется вновь. Ведь в моей душе ты занимаешь место более важное, чем просто любовь. Но, как ни крути, в здешнем климате чувства остывают намного быстрее. Если уйдешь, знай — мне трудно очнуться. Разбуди поцелуями в шею.       Наконец зайдя в отельный номер, который был серый и мрачный, словно его житель, он сел в кресло неподалеку от широкой кровати и начал размышлять. В голову ничего не лезло. Лёг в кровать. И лишь на грани сна и реальности у него в голове прогремели строчки: "Я ночами брожу по квартире, Рядом бродят мои печали, И видишь, даже спустя километры молчания Я так скучаю, знаешь, я так скучаю, Я так скучаю..."       Абсолютно не ясно откуда взявшийся голос в голове, повествующий такие чудесные строки. Голос был будто родной, который он когда-то любил. И любит до сих.       Лëжа на кровати девушка дописывала непонятную по счёту часть лично сочинëнного стихотворения. "Я однажды перестану бродить ночами, Стихами станут мои печали, И когда они отзвучат и повиснет молчание, Я наконец скажу, что больше не... Знаешь, я больше не... Знаешь..."       Строчки стали путаться, а рифма вместе с вдохновением пропадать. Девушка нервно бросила ручку на дневник и закатила глаза.       И где-то в отеле на другом конце города прозвучал ответ из уст давно спящего человека: — Знаешь... Я все ещё так скучаю. — Точно! — она восторженно схватила ручку, а та чуть снова не выпала из тоненьких пальчиков. "Я все ещё так скучаю". Точка. Стихотворение кончилось.