Кай

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Чонгук понял, что Чимин сказал не «не могу» или что-то вроде «сейчас не время», он сказал: «Я не хочу». Его бросило в холод и тут же обдало жаром. Он неосознанно крепче сжал пальцами обнаженное плечо Пака, но тот осторожно снял с себя его руку и укутался в одеяло. — Чимин… — позвал он, чувствуя, что тот напрягся весь как струна. Чимин с тяжёлым вздохом поднялся и, повернувшись к Чонгуку лицом, подал ему знак рукой оставаться на месте. — Я сделал что-то не так? Сказал лишнего? — произнёс растерянно Чон, смотря на него снизу вверх. Сердце в груди Чимина неприятно ухнуло. Ему захотелось сбежать, раствориться в воздухе, исчезнуть. Он готов был выпрыгнуть в окно или провалиться сквозь землю. Лишь бы избежать этого взгляда, в котором ещё хранилось неизмеримое количество надежды. — У меня было предостаточно времени подумать… — заговорил он, с трудом сглатывая. Горло болело, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвётся. — Я больше не питаю иллюзий. Я люблю тебя, но теперь совсем иначе, потому что ты сделал мне больно. Я не могу притворяться, что это не беспокоит меня. И не могу притворяться, что меня устраивает то, что ты можешь мне предложить. Я не хочу встречаться с тобой в Штатах или в любой другой стране, где ты будешь бояться появиться со мной на людях и быть таким, какой ты есть. Я хочу держать тебя за руку, идя по улице, хочу обнимать, целовать, быть с тобой… иначе зачем всё это вообще нужно? Видеться с тобой в отелях? Сможешь — приедешь, не сможешь — ну что поделать… Никаких нежных слов, никаких звонков, только короткие сообщения: где и когда. Встречаться в тайне от твоей официальной жены, быть любовником… Мне скоро тридцать, я уже не в том возрасте, чтобы играть в подобные игры. Прости меня, Чонгук, но я не могу провести жизнь, ожидая тебя, — он едва слышно простонал на выдохе и замолчал. Чонгук смотрел на него не моргая, глаза его совсем почернели и приобрели странный блеск. Буря в них была похуже той, что разыгралась за окном. — Не будь так категоричен, можно ведь найти какой-то компромисс, — он подался вперёд, собираясь встать и подойти ближе, но Чимин предупреждающе выставил перед собой руку. — Нет, стой! Не двигайся! — сказал он, пятясь ещё на несколько шагов. — Я признаю твою правоту, лучший выход из положения — это продолжать жить своей жизнью. Этим я и собираюсь заняться. Это должен сделать и ты. В каком-то беспамятстве Чон принялся натягивать на себя подобранную с пола одежду и, не обращая внимания на протесты Чимина, подошёл к нему почти вплотную. — Нет, Чимин, прошу тебя, не поступай так со мной, — надломленно произнёс он, хватаясь за его предплечья. — Пожалуйста, не трогай меня… пожалуйста… — взмолился Пак, зажмуриваясь, и упёрся руками ему в грудь. — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, ведь знаешь? — продолжил Чон, не обращая внимания на его сопротивление. Чимин судорожно вздохнул, отрицательно качая головой. Дыхание его стало отрывистым и частым, он простонал, подчиняясь его насильному объятию и впился в плечи Чона пальцами. — Давай на чистоту, Чонгук, — дрожащим голосом заговорил он, посмотрев на него глазами полными слез, — ответь мне честно, чего в тебе больше любви ко мне или чувства вины? Чонгук сделал глубокий вдох, пытаясь втянуть в лёгкие загустевший воздух. Та тонкая таинственная нить, что связывала Чимина и его воображение внезапно оборвалась. Что-то ещё мерцало, там во мгле, словно угасающие мёртвые звёзды, но излучаемый ими свет был слишком слаб и готов был вот-вот прерваться, вместе с невидимым потоком чувств. Его долгое молчание не было ответом. Однако незримой тенью, проскользнула где-то в глубине души мысль о том, что, коль бы он и в самом деле не сомневался, то ответил бы вмиг, без запинки. Но Чон задумался. Пусть на мгновение, но задумался. — Я без тебя не смогу, — сказал он, замирая. — Конечно же сможешь, — поторопился ответить ему Чимин, несогласно хмуря брови. Чонгук лишь отрицательно качнул головой, поджимая губы и стискивая плотно зубы. — Я устал… Я так устал, Чонгук… Я больше не могу. Скажи, ты отпустишь меня? Ты должен отпустить меня сейчас. Чимин задыхался. Облизывал без конца солёные губы и смотрел безотрывно в его чёрные глаза. — Любить тебя всё равно что обнимать песок. Как крепко ни сжимай его в горстях, он всё равно выскальзывает. Так и ты… Ты никогда не будешь моим. Всё это лишь иллюзия… — прошептал он. — Я прощаю тебя. Теперь ты прости себя. Прости и живи дальше... Они соприкоснулись носами, Чимин секунду помедлил и дотронулся до него губами. Этот поцелуй застыл на губах Чонгука, словно снежинка на заледеневшей земле. В прощальных поцелуях нет тепла. Чон никак не мог найти нужных слов, чтобы попытаться его удержать, наверно потому что понимал, что это уже бессмысленно. Он опустил руки, подобно сдавшемуся на ринге бойцу и посмотрел обреченно на Пака. Счастье было у него в руках, но он упустил его, боясь усложнить себе жизнь. Нет никакого фатума. Человек сам волен принимать решения. Никто не виноват в его несчастье. Сердце вывернулось наизнанку и теперь истекало кровью. Но было в этой боли что-то благословенное, вместе с ней он вдруг испытал чувство некого облегчения. Как если бы ему пришлось без наркоза отсечь ногу или руку, чтобы сбросить с себя надоевшие оковы. — Мне жаль… — прошептал Чон. Спасибо, что научил любить меня, — хотел сказать он, но не смог, прорывающиеся слёзы лишили его голоса. Чимин провёл ладонью по его лицу, стирая с щеки солёную дорожку и обнял, прижимая к себе за плечи. Он знал, эта боль пройдёт, главное не думать о ней, отпустить, и она исчезнет. Растворится в мыслях о будущем. В новых знакомых, в старых друзьях. Растворится в ком-то другом… Жизнь неумолима в своём стремлении двигаться вперёд. Она превыше всего и всего сильнее. Горе не останавливает мир.

***

— Где этот пижон? Вечно от него никакой помощи… — заворчал Хосок, небрежно швыряя все уличные рождественские украшения в одну коробку. — Минхо человек занятой, и то, что он сможет отметить с нами Рождество — уже хорошая новость, — вступился за друга Чимин. — Ну да, ну да… а мы тут все лоботрясы… — протянул Чон, усмехаясь. — Я на улицу, — предупредил он и лениво побрёл к входной двери, прихватив с собой коробку. Хёнри схватив куртку выбежала следом за ним. Чимин облегченно выдохнул, переглянувшись с Мином. Он любил её и скучал не меньше, чем по остальным, когда они долго не виделись. Но её бесконечный смех и хохот заводимых ею остальных подружек уже болью отдавались в висках. — Хосоку при жизни надо поставить памятник, — усмехнулся Мин. — Как он с ней выживает… Не женщина. Чудовище. — Он посмотрел на Чимина, чтобы убедиться, что тот думает также. Чимин улыбнулся, наблюдая в окно, как Хосок и его девушка показывают что-то друг другу руками, смотря на фасад дома. — Я обязательно должен развесить всё это барахло в своём доме? Может спрячем половину, пока её нет? — Юнги поморщился, замечая, что одна из лампочек на гирлянде не горит. — Вот шельма… — прошептал он, щёлкнув по ней пальцем. — Что там? — заглянул ему за плечо Чимин. Мин нахмурился, откручивая крохотный колпачок из цветного стекла. Пак отступил, отводя взгляд. Ему было неприятно смотреть на его руки. Чимина раздражали эти длинные красивые пальцы, на одном из которых так прекрасно смотрелось чужое кольцо. Чужое кольцо… — поймал он себя на мысли. Тхэгом был хорошим парнем, весёлым и разговорчивым, но они всё равно так и не смогли подружиться. Нехотя он признавался себе, что виной тому было его разросшееся чувство собственности. Его ревность получила настоящий карт-бланш от знания того, что кто-то может лишить его первостепенных полномочий на Юнги. Ситуация казалась ему абсурдной, он чувствовал себя глупо, мучительно глупо. Мысль о том, что Мин гипотетически мог бы быть для него не просто другом, становилась всё менее гипотетической и принимала весьма реальные очертания. Эти размышления наводили на Пака тоску и служили причиной его раздражения и неоправданной грубости. Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия. Принятие. Он понял, что окончательно пропал, когда перекрасился обратно в блондина после того, как Юнги невзначай обмолвился, что его светлый цвет волос ему нравился больше. — Юнги… — решился он, наконец, спросить о том, что не давало ему покоя последние несколько месяцев. — Что? — Это кольцо… — он кивнул ему на руку. — Это обещание? Юнги поднял на Чимина взгляд, но отвечать не торопился. — Нет, это не обещание, — проговорил он, возвращая своё внимание к сломанной лампочке. — Тогда почему ты носишь его? — Потому что это подарок на день рождения. — Ты не любишь украшения, никогда раньше не носил… — А теперь ношу. — Почему? — Да что значит почему, Чимин?! Юнги повысил голос, он явно не желал продолжать эту тему, он вообще не имел привычки обсуждать с кем-то собственные чувства или свою личную жизнь. Даже с Чимином. Особенно с Чимином. — Почему ты носишь его кольцо на безымянном пальце, если вы и встречаться-то толком не можете? Господи, он даже не захотел провести с тобой праздничные выходные! — выпалил Пак, ему следовало бы воздержаться от подобных высказываний, но ядовитые слова слетели с его губ быстрее, чем он успел об этом подумать. Несколько секунд Мин смотрел на него не моргая. Он оставался спокойным, выражение его лица не изменило своей мягкости. Можно было бы подумать, что сказанное нисколько его не задело, если бы не глубокая печаль засквозившая вдруг в его глазах. — Извини, — сказал Пак, опуская виновато голову. — Принеси паяльник из кладовой, — попросил Юнги, отводя, наконец, от него свой тяжёлый взгляд. — Он в желтом ящике. И припой. Он должен быть там же. — Что такое припой? — спросил едва слышно Пак, уставившись на свои тапочки. Юнги шумно вздохнул. — Держи, — всучил он ему в руки гирлянду. — Сам схожу. Сожаление иногда приходит неожиданно. А может быть, Чимин просто слишком долго его избегал. Но оно всё равно настигло его. Теперь ему приходилось сражаться с последствиями того выбора, что он сделал однажды, будучи совсем ещё юным. Тогда ему казалось он следует зову своего сердца, сейчас же понимал — его бесконтрольное, раболепное влечение не имело ничего общего с голосом этого благородного органа. Он сожалел о несказанных им вовремя словах, сожалел о поступках, что совершил и сожалел о поступках, которых, напротив, не сделал. Сожалел особенно сильно, видя, как сгущается по его вине тёмная буря над головой того, кого он так сильно… любил. Никак иначе это чувство он назвать не мог. Однажды Чимин даже осмелился произнести это вслух. «Тебя я тоже люблю», — сказал он Юнги много лет назад. И это было правдой, случайное откровение, что, казалось, стало равносильно потере контроля. Но ведь никогда не узнаешь, насколько привязан к человеку, пока однажды не появится риск этой связи лишиться. «Тоже, Чимин, а должно быть только», — ответил ему тогда Юнги, и на тот момент это было правильно. Глупое «тоже». Если бы только Пак внимательнее слушал своё сердце, всё могло бы быть иначе. А сердце его всегда мечтало о тихом счастье, о заботе, тепле и защищённости. Чимин хотел быть нужным, хотел видеть рядом с собой человека, которому он мог бы отдать всего себя без страха остаться опустошенным и сломанным. И если его любовь к Чонгуку была как осенний дождь: временами — мелкий и моросящий, временами — ливень, как из ведра, а бывало, и вовсе наступала засуха, то его любовь к Юнги была похожа на каменное изваяние, извечное и непоколебимое. Чонгук, как вино, играющее и пьянящее. Юнги — вода, она не приносила такого удовольствия, но жизнь без неё была невозможна. — Я люблю тебя, — сказал Пак тихо, но уверенно. — Я тебя тоже, — ответил Юнги слишком обыденно и принялся разматывать электрический шнур, обёрнутый вокруг ручки паяльника. — Нет, Юнги, ты не понял… Я люблю тебя, — громче повторил Чимин, особенно выделяя последние два слова. Юнги поднял голову, посмотрев на него. Чимин стоял вцепившись руками в гирлянду так, будто бы земля под ним могла вот-вот разверзнуться, а этот тонкий проводок мог спасти его от внезапного падения в пропасть. Мин отложил в сторону паяльник и подошёл ближе. — Что случилось? — спросил он настороженно. — Обязательно должно что-то случиться, чтобы я мог признаться, в том, что люблю тебя? Мин замер, отчего-то смотря на него глазами насмерть испуганной лани. Тяжело дыша, он сглотнул, определённо нервничая. У Чимина внутри всё сжалось, ему захотелось немедленно заключить Юнги в объятия, нельзя было бросать в него правду вот так вот, прямо в лоб, но тот неожиданно спросил: — Минхо сказал тебе про Чонгука, да? — Что? — не понял Чимин. — Ты расстроен из-за того, что Чонгук объявил о своей помолвке? Пак на мгновение оцепенел, теряясь в собственных мыслях. Он не мог отрицать, что услышанное несколько выбило его из колеи, это прозвучало, по меньшей мере, неожиданно. Однако куда больше его сбила с толку реакция Юнги. — Чонгук помолвлен? — переспросил он растерянно. — Да, Минхо сказал, он официально объявил о помолвке с какой-то американкой, — нехотя сказал Юнги, понимая, что Пак был не в курсе последних новостей. Сей факт всё равно не остался бы в тайне, но ему не хотелось сообщать об этом на Рождество. — И когда свадьба? Чимин прикусил изнутри губу, сдерживая подступившие к глазам слёзы. Его захлестнула обида. На самого себя. И на Юнги. За то, что тот до сих пор думал, что весь его мир продолжает крутиться только вокруг Чонгука. Но по большей части всё же на себя. Он вынудил влюблённую душу избавиться от всяких надежд, вынудил отречься от своих желаний раз и навсегда. Когда он расставался с Чонгуком, ему было невыносимо жаль разбивать его сердце, а что насчёт Юнги? Что насчёт его сердца? Оно разбилось беззвучно, но это совсем не значило, что он меньше страдал, или что ему не было больно. — Его отец умер осенью, не думаю, что торжество состоится раньше годовщины со дня его смерти, — пожал плечом Мин. — Понятно, — сухо ответил Пак и отвернулся. — Ты в порядке? — спросил робко Мин. Чимин услышал, как он подступил к нему ближе. — В полном, — раздраженно бросил Пак и, резко развернувшись, с силой прижал к груди Юнги скомканную гирлянду. — Почини уже её или выброси к черту! От родных глаз, которые наперечет знают все твои привычки, каждый взгляд и каждый жест, особенно сложно что-то утаить. И Чимин был очень благодарен появившемуся, наконец, к середине праздничного ужина, Минхо за то, что тот перетянул большую часть внимания на себя. Однако независимо от того, что происходило за общим столом, он продолжал ощущать на себе короткие, но весьма тяжёлые взгляды Юнги. — Кошмар какой… — Поморщился Минхо и содрогнулся, опрокинув «штрафную» стопку за опоздание. Они крайне редко собирались вот так вот все вместе, но когда это происходило, Минхо каждый раз высказывал опасения по поводу своей скоропостижной смерти после выпитого им местного алкоголя. Но всё равно продолжал его пить. Он приезжал за сотню километров, сидел с ними за одним столом, ел еду приготовленную их матерями и, опрокидывая одну стопку за другой, смеялся вместе со всеми над какой-нибудь глупостью. Чимин не раз задавался вопросом, зачем он это делает? Зачем тянется к ним и зачем помогает? Годы дружбы дали ему долгожданный ответ. Минхо на самом деле такой же как они. Он до дрожи в коленях жаждет простоты и прямодушия, потому что лишён лицемерия и вероломства того общества, в котором вынужден пребывать. Однако в отличие от Чимина Минхо обладал одним очень важным качеством, которое и обусловило ту самую непоколебимую твёрдость его характера — он был жесток. О тяжести его нрава ходили легенды. Вот только о том, что жестокость его всегда шла в купе со справедливостью никто из лизоблюдов почему-то не упоминал. Минхо с Юнги вышли покурить. Чимин догадывался о чём они могут говорить наедине. Ведь он был как непутёвый ребёнок на их поруке. Но вернулся Ким один. Прогнувшись под чувством беспокойства, Пак вышел во двор. Мин сидел на скамейке у летней веранды. Он практически не двигался, только мерцал в темноте уголёк его сигареты. Чимин потоптался несмело около него и осторожно присел рядом. Оба продолжали молчать. Пак смотрел на свои коленки, Юнги куда-то вдаль. — Я с ним переспал, — сказал Чимин, нарушив тишину. Юнги резко повернулся в его сторону, но тут же отвернулся обратно. — Это был прощальный секс. Всё кончено. Давно уже было кончено. Ты оказался прав… — Чимин горько хмыкнул. — Это было так глупо… так глупо… Юнги оставил сигарету тлеть в пепельнице и чуть склонился, пытаясь заглянуть Чимину в лицо. — Нет, я не плачу, — поднял голову Пак, разгадав его намерение. Юнги ничего не сказал, он тяжело вздохнул и посмотрел на свои руки, принимаясь покручивать кольцо на безымянном пальце. — Я… — начал Мин, но осёкся и вновь замолчал. Он очевидно очень хотел тоже в чём-то признаться, но ему было трудно говорить о личном. Пак передвинулся ближе и накрыл его руку своей ладонью, обращая на себя внимание. — Я ношу его, чтобы… — печальный взгляд Юнги чуть задержался на губах Чимина, затем он встретился с ним глазами и затаил дыхание. — Чтобы не чувствовать себя таким ужасно одиноким. Ужасно одиноким… — эти тихо сказанные два слова, были хуже самого громкого вопля отчаяния, они мгновенно всколыхнули в Чимине волну таких болезненных переживаний, что его бросило в жар. Он ощутил, как лицо его вспыхнуло, а в желудке словно оказался шар для боулинга. Господи Боже… что же я наделал… что я наделал… Я ничем не лучше Чонгука. Даже хуже. Хуже в сто миллионов раз, — подумал Чимин и уткнулся лицом себе в локоть, чтобы собственные слёзы могли впитаться в рукав его куртки. — Прости меня, пожалуйста, прости, — зашептал он. — За что ты просишь у меня прощения, Чимин? Ты просто был честным… — Я был глупым. Юнги цокнул недовольно языком, хмуря брови. — Ты плакса. Проклятье… так и знал… — покачал он головой и немного грубо потянул его на себя за руку. — Я сказал сегодня, что люблю тебя, — сдавленно произнёс Чимин. — Я слышал, — ответил тихо Мин, погладив его по волосам. Чимин ждал, что Юнги скажет что-то ещё, но тот промолчал. Хоть сердце его и стучало, как отбойный молоток. Одной ладонью он прижимал его голову к своей груди, другой обнимал за плечи. Пак глубоко вдохнул. Давно Юнги так не обнимал его. — Это ничего не значит для тебя? — спросил он, сжимаясь от волнения. Юнги прерывисто вздохнул и отпрянул, чтобы посмотреть на него. Взгляд его был мягким и немного печальным. Он чуть склонил голову набок, заправляя Чимину за ухо непослушные светлые пряди, и едва слышно простонал. — Не любишь ты меня… — прошептал Мин на выдохе. — Ты просто тоскуешь по Чон… — Я не пытаюсь заменить тобой Чонгука. Прекрати постоянно говорить мне о нём, когда речь идёт о нас, — перебил его Пак. — И я сказал это не в порыве чувств. Мне, правда, кажется, что нам хорошо вместе. Я люблю быть с тобой. Я скучаю, когда тебя нет рядом… — И чем же это отличается от дружбы? — Закрой глаза. — Зачем? — Закрой глаза, Юнги, — настойчивее попросил Чимин. Мин колебался, но всё же выполнил просьбу. Он вздрогнул, когда Пак взял его лицо в свои ладони, целуя коротко, но чувственно. Губы его чуть горчили от сигарет, но были такими же мягкими и нежными, какими Чимин их запомнил. Юнги не ответил на поцелуй, но и не оттолкнул. — Что ты… делаешь? — протянул он и забегал глазами по лицу Пака, очевидно, пытаясь распознать какой-то подвох с его стороны. — Возвращаю тебе твоё обещание, — ответил Чимин, и уголок его губ нервно дрогнул. Юнги посмотрел ему в глаза. Взгляд его завораживал. Мин ещё никогда не смотрел на него так до мурашек пронзительно. В нём было столько чувств, не кипящих, как у Чимина, а тихих, мягких чувств человека, готового любить, не получая ничего взамен. Пак понял, что вновь притягивается к нему, неосознанно, будто под гипнозом, и, сжав кулаки, замер. — Забирай свою клятву быть другом обратно… — сказал Чимин, с трудом отводя глаза. — Тебе решать, как поступить дальше, — шепотом добавил он и вскочил со скамейки, потому что боялся вновь встретиться с Юнги взглядом. Он ждал, что Мин вернётся в дом за ним следом, но этого не случилось. И чем дольше тот отсутствовал, тем чаще Пак смотрел на дверь. — Ты идёшь? — дёрнул его за руку Хосок. — Куда? — Минхо привёз фейерверк. Чимин, улыбнувшись, кивнул. Ему не хотелось идти, он совсем поник и чувствовал себя уставшим, но вышел вместе со всеми на улицу. — Где Юнги? — громко спросил Хосок. — Я здесь, — отозвался Мин. Чимин услышал приближающиеся шаги. Юнги встал у него за спиной. Ему потребовалось совершить над собой усилие, чтобы не обернуться. Прогремел первый залп, чёрное небо расцвело разноцветными огнями. Пак поёжился, натягивая рукава на замёрзшие руки. Горячее дыхание коснулось его затылка. Он задрожал пуще прежнего, чувствуя, как Мин прижимается ближе, обнимая со спины. Его пальцы сцепились у него на животе, Чимин положил на них свои руки, но Мин тут же спрятал их от холода под своими ладонями. — Загадывайте желания! — крикнула Хёнри. Чимин прикрыл глаза, пытаясь придумать себе желание. Яркие огни продолжали вспыхивать под закрытыми веками. Юнги погладил его запястье большим пальцем, он чувствовал его тёплое дыхание у себя над ухом, отчего покрывался мурашками. Юнги… его милый Юнги стоял у него за спиной. Лучшие друзья тоже были рядом. Едва заметная улыбка коснулась его губ, он открыл глаза, вновь посмотрев в ночное небо. Вселенная уже исполнила его главное желание.