Ниоткуда с любовью.

За неделю количество Трубецкого в Рылеевской жизни возрасло, пожалуй, до максимального из возможных значений. Серёжа отодвинул даже Бестужева, что, казалось, было совершенно невозможным — потому что Миша с Кондрашей жили вместе и никогда друг от друга не отлипали — но Сергей справился. Возможно, правда, сыграло роль то, что Мишель всё чаще со своим Сережей где-то пропадал — а сейчас вот вообще уехал в деревню к его родственниками, оставив Кондрашу наедине с собой, учёбой и своими чувствами. Рылеев вздохнул и поставил чайник. На часах — половина шестого утра, и, казалось бы, встать в воскресенье в такой час — просто преступление, но... Кондраша и не ложился. У него всё хорошо. Всё в порядке. Всё под контролем. Только странное ощущение в груди мешается иногда, и Кондраша не понимает, откуда оно взялось. Наверное, это так чувствуется любовь. Но почему каждый раз, когда он чувствует меж рёбер своих непонятную заполненность и лёгкий зуд, Ему так страшно? Кондрашины тяжёлые размышления прерывает телефонный звонок — и почему-то в груди теснее давит, и дышать так странно трудно, и... Кондраша видит на экране телефона имя контакта и давится чаем. — Серёж?.. — Кондраш, привет. Я ведь не разбудил тебя? — Нет. Не разбудил. — Я просто... Я будто почувствовал, что ты не спишь сейчас. Я чего звоню, Кондраш... Пойдём погуляем? Просыпающийся город — пожалуй, лучшее, что видел за эту неделю Кондратий — не считая Трубецкого, конечно. Серёжа идёт с ним рядом, прыгая через лужи, смеётся, голову запрокинув — и ни с кем другим он не ведёт себя так — а потом поворачивается и смотрит так нежно, что Рылеев почти верит — тоже любит. Почти верит. Я бы хотела жить с Вами В маленьком городе, Где вечные сумерки И вечные колокола. И в маленькой деревенской гостинице — Тонкий звон Старинных часов — как капельки времени. Трубецкой ухмыляется и тянет его в какой-то поворот — Кондраша от неожиданности подаётся назад, а Сергей смеётся и тянет на себя — и так они дурачатся, в противоположные стороны друг друга утягивая, хотя на самом деле Рылеев знает — если Трубецкой ему скажет — куда угодно пойдёт. Кондратий поднимает на друга глаза. Какие же они необыкновенные. Бам-ц. Бам-ц. Это твоё сердце, Кондраш. Бам-ц. Оно же стучит, по меньшей мере, на всю улицу. Бам-ц. И все, все, все вокруг это слышат. Бам-ц. И иногда, по вечерам, из какой-нибудь мансарды — Флейта, И сам флейтист в окне. Внезапно, выдёргивая обоих парней из транса, звонит Серёжин телефон. Тот смотрит на экран и улыбается шире — а Кондраше почему-то становится так больно в груди, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. — Прости, Кондраш, минутку. Это Катя звонит, — на лице Серёжином отражается та эмоция, которую Кондраша всегда мечтал там увидеть — но не так, не в такой ситуации, — девушка моя. Я сейчас... Котик, алло, ты чего в такую рань поднялась? Рылеев стоит и смотрит в счастливое, просветлевшее Серёжино лицо. Где-то позади него что-то падает в магазине — и разбивается с громким звоном. Баммммммм-ц. Это твоё сердце, Кондраш. И большие тюльпаны на окнах. И может быть, Вы бы даже меня не любили... Как закончилась их прогулка, как с Серёжей попрощались, как до дома дошёл — всё это отпечаталось в Кондрашиной голове неясно, будто туманом было покрыто. Кажется, Серёжа договорил, поднял глаза на него, а Рылеев внезапно вдруг вспомнил, что ему нужно к вечеру доделать огромное тывообщенепредставляешькакзаебалэтотпреподполитературе эссе — и откланялся, не дав Серёже проводить его до дома. Зуд в груди становился всё сильнее перекинулся вверх, в горло. Кондратий залпом допил остывший чай, так и стоявший с самого утра на столе. «Заболел я, что-ли?» Только эта мысль появилась где-то на задворках его сознания, Кондрашу скрутило в приступе боли и кашля. Схватившись за стол, он буквально сложился пополам, пытаясь сделать вдох, ещё раз закашлялся и... Отпустило. Моргая и судорожно дыша он, сам не зная, зачем, перевёл взгляд свой на стол, за который мгновение назад держался. На столе лежал кусочек цветка.