Ниоткуда с любовью.

На десятый раз зажигалка всё-таки сдаётся, и Рылеев, по ощущениям стерший себе большой палец к чертям собачьим, наконец-то закуривает. Стихи прочёл, шуточки пошутил, Пестеля за разбитый фарфор отчитал — всё как всегда. Вроде бы как всегда. Вот только Кондратий никогда не впадал в состояние нервной трясучки и не убегал курить после того, как читал свои новые стихи, не оставшись даже послушать извечные восхищения Мишеля и бурчание Романова о том, что это всё несерьёзно — что этот его протест, надрыв, эта его революция, которой он так грезит — пшик. А сегодня он от них сбежал. Сегодня по-другому. Потому что впервые за всю историю их компании он читал стихи не о режиме, высасывающем все соки из людей, не о революции, которая всё решит, нет — он читал стихи о любви, и шокированные лица товарищей его в этот момент нужно было видеть. Рылеев откидывает голову назад и смотрит в небо — как обычно это бывает в городе, вместо неба там серая, мутная пелена. Кондратию хочется плакать, и он не может понять, почему. Раньше он был счастлив. Был ли? На ум приходят строчки, и Рылеев, прикрыв глаза, цитирует вслух, почти напевает: — Это январь. Зима, согласно календарю. Когда опротивеет тьма — я заговорю. Кондраша жмурится ещё сильнее от попавшего в глаза дыма, энергично трёт лицо — а приоткрытую дверь балконную не замечает. Наконец, оставляет глаза в покое, слёзы смахивает — и продолжает читать. — Пора. Я готов начать. Неважно, с чего. Открыть рот. Я могу молчать. Но лучше мне говорить... — Рылеев напрягается, пытаясь припомнить продолжение, и уже собирается огрочиться, что вообще смог это забыть, но ни того, ни другого не успевает — потому что голос, тот самый, который волновал его, пожалуй, больше любой революции — этот самый голос продолжает вдруг за него. — О чем? О днях. о ночах, или же — ничего. Или же о вещах. О вещах, а не о людях. Они умрут. Все. Я тоже умру. Это бесплодный труд — как писать на ветру. Кондратий открывает глаза, вдыхает глубоко. Успокойся, Кондраш успокойся. Тише. И оборачивается. — Сергей? — Ты бы меня ещё по имени отчеству назвал, Кондраш. Даже обидно — я же тут околачиваюсь уже месяц как. А стихи ты читаешь красиво. Что свои, что чужие — но когда свои читаешь, мне больше нравится. Кондратия, кажется, трясёт. Он пялится на Трубецкого во все глаза, а тот смотрит на него с улыбкой — не с той презрительной ухмылкой, полной снисхождения, которой он всех их одаривает ежедневно, даже друзей своих Пашу и Серёжу — а самой что ни на есть настоящей. Только в обморок не хлопнись, Кондраш. И он, к собственному удивлению, не хлопается — а улыбается в ответ. Они обсуждают всё — от детства до новой рубашки Паши Пестеля — и Кондраше кажется, что он мог бы рассказать ему всё, что угодно. Ну, почти всё. Проходит около двух часов, и кто-то — Мишель — стучится на балкон. Заглядывает, смотрит обеспокоенно на Кондрашу, а после замечает, наконец, сидящего вплотную к Кондратию Трубецкого — хмурится недовольно, закусывает губу. — Кондраш, там... Там Паша чашку разбил... Из сервиза твоего любимого... Ты только не ругайся, Кондраш, пойдём... — Чуть ухмыляется, — На опознание. Рылеев мрачнее ноябрьского неба над их головами, и отчего-то Миша понимает, что такой выговор Пестель получит от него впервые. Трубецкой встаёт первым и помогает встать Рылееву — тот смотрит с благодарностью, по-щенячьи почти — и улыбается нежно так. Мишу передёргивает всего от этого зрелища — неспокойно ему за своего друга. Откуда-то с кухни он слышит, как его Серёжа зовет его, и уходит — неохотно, будто бы боясь оставить Кондратия с Трубецким наедине. И правильно делает. Кондраша так влюблён, так сильно влюблён. Осознание этого факта настигает его по пути на кухню, будто бы бьёт наотмашь — и он, резко остановившись, чуть ли не зашибает Трубецкого, идущего рядом. Он не чувствует обещанной эйфории — счастья, радости, ничего. Он чувствует нежность. И страх.