Глумливое Умиление

Дир посмотрел на свои руки, но не увидел их. Ног, головы и всего того, что составляет телесную оболочку, тоже не было. И при этом все болело. Руки, ноги и голова. Взгляд крутился во все стороны, смазывая пространство. Можно было бы испугаться, что сейчас его вырвет — ну, если бы было, чем. Страха не было. Мутный, странный, осознанный сон. Я просто сплю, сказал себе Дир. Только что он видел странную девушку, будто лежал с ней на траве, но вдруг материя заклубилась, замелькала разными красками, и превратилась в просторную комнату, заставленную шкафами с книгами. Пытаясь замедлить круговое движение и зафиксировать свой бесплотный взгляд хоть на чем-то, Дир уставился на досчатый пол. Не такой, как в их с Нальруз избенке: тонкие и аккуратные досточки ложились в причудливый рисунок, напоминающий огромную розу. Но дерево было отмечено временем: истерто и исхожено. Со стороны большого арочного окна послышался шелест бумаги, и Дир постарался устремить взгляд туда. Но, видимо, сделал это слишком резко: все вокруг снова завертелось, словно он был шаром, крутящимся на поверхности бурной реки. «Все! Стоп!» Дир крикнул это так, что у самого зазвенело в ушах. Удивительно, но приказ сработал: комната резко выровнялась, и он увидел человека, сидящего за огромным резным столом с причудливыми округлыми ножками. Человек — а точнее, юноша, по виду не старше Дира — не услышал его крик. Он что-то быстро записывал на огромной стопке бумаги, сшитой по одной стороне темными нитками. А за окном, полуприкрытым массивной зелёной шторой, виднелся фиолетовый лес. Живой, шевелящий ветками от порывов ветра. Подойти ближе Дир не мог, либо не знал, как это сделать. Неплохо было бы проснуться, но и понаблюдать тоже интересно. Он ведь не застрянет тут навсегда, правильно?.. Нет, не застрянет. Не должен. Не надо так думать… В последнее время Диру везло на черноволосых. Парень, сидевший за столом, мало чем отличался от того типа, что заявился к ним в деревню. Такие же длинные, иссиня-чёрные волосы, цепкий взгляд… только вот, лицо открыто. И этот лет на десять моложе. И мускулатура не такая развитая, как у трефийского похитителя. Дир поймал себя на том, что кружится вокруг незнакомца, как коршун над добычей. И черт его знает, как теперь остановить своё движение. Помещение казалось старым, но не ветхим: видавшие разные времена массивные шкафы, кровать с такими же чудными ножками, как у стола, застеленная серым клетчатым покрывалом, тусклые светильники на стенах — все было массивное, украшенное на грани вычурности. И при этом комната имела удивительно аскетичный вид. Ничего, кроме шкафов с книгами, в ней из вещей не было. Книги… для Дира они когда-то были сокровищем. Он бы многое отдал за одну из них. Разумеется, если бы она была написана на родном ему языке. Со стороны плотно запертой двери послышались шаги, словно кто-то поднимался по лестнице. Хозяин комнаты тяжело вздохнул и закрыл свою рукопись. В комнату без стука вошёл второй человек: такой же черноволосый, как юноша, но раза в два старше. Дир продолжал вращаться над потолком, словно вялая осенняя муха, и, пролетая напротив двери, зацепил взглядом лицо вошедшего. Тот носил аккуратную острую бороду, хмурил густые, будто причесанные щеткой, брови и… выглядел недовольным. Мужчина открыл рот и сказал что-то тихо и низко. Как было и раньше с темноволосыми незнакомцами, Дир ни слова не понял. Но расстроиться он не успел: звук завибрировал в его сознании, словно мотылёк, бьющийся о стенки стеклянной банки. И сквозь призрачное шуршание его крылышек Дир услышал смысл только что сказанного. — Ты должен спуститься к ужину. Я не спрашиваю, хочешь ты, или нет. — Я поем, когда твой гость уйдёт. Мужчина шумно втянул воздух носом, сделал пять огромных шагов к столу и оперся на него руками. Он был обут по-уличному: с грязных сапог на идеально чистый пол стекала грязь. — Ты, видимо, не понял. Ничего, я повторю: у тебя нет выбора. Ты либо поможешь своей семье добровольно, либо я дам тебе в морду, свяжу и отправлю к трефам в деревянной коробке! — Но твой гость — не треф. Мужчина зло сощурил глаза, нагнулся над столом так, словно собирался сделать кошачий прыжок. Он смотрел в глаза юноши с полминуты, а потом зашипел на пределе слышимости: — Ты начитался всякой херни, и считаешь себя умным. Но слушай, что я скажу тебе — этой мудрости хватит на тысячу чертовых лет вперёд. Мне насрать, кто там — треф или пёс блохастый. Ты спустишься вниз, покажешь ему свою метку и пару фокусов, и он назовёт свою цену. — Но ты обещал мне мудрость, — дернул кончиками губ юноша. Кажется, мужчину разозлил его тон. Он пнул стол с такой силой, что тот отъехал в сторону, царапая доски, схватил своего визави за грудки и с силой припечатал к полоске стены между окном и шкафом. — Любая мудрость, мораль и нравственность ценится только в книжках. А в жизни все по-другому, малец. В жизни все это заканчивается ровно там, где начинается выгода. И если ты это не уяснишь, тебя будут иметь во все щели. Парень не пытался вырваться и даже не изменился в лице. — Ты меня используешь, отец, — спокойно прокомментировал он. — Это твой первый урок. Он рывком отпустил сына, так, что тот слегка пошатнулся, и направился к выходу. — Если ты сейчас же не спустишься к ужину, который твоя мать готовила весь день, и не будешь мил с нашим гостем, в твоём ящике будет всего одна дырка для воздуха, — сказал он, остановившись у порога, — и тебе придётся двое суток всасывать его ртом, чтоб не сдохнуть. Он, было, развернулся, чтобы покинуть комнату, даже сделал два шага к двери, но вдруг его лицо перекосило бешеной яростью, когда он услышал тихий смешок сына. За секунду оказавшись рядом с ним, он выплюнул прямо ему в лицо: — Ты сделаешь это, или Рей. Выбирай. Точку в воспитательной беседе он поставил оглушительным хлопком двери. Киса — а Дир не сомневался, что это был именно он — с усмешкой проводил его взглядом. А затем произнёс что-то тихо, сам себе. Но Дир уже не сумел уловить значение слов. Пространство снова заклубилось, расплылось и помчалось куда-то вперёд, унося с собой Дира, словно бешеный смерч. Он пытался задержаться взглядом на лице Кихара, чтобы запомнить, как он выглядит без маски, но оно смазалось в беспросветном месиве пятен, превращаясь в чёрный. Затем, темнота стала медленно светлеть, принимая тёплый, золотисто-коричневый оттенок, как у сухого сена. А потом и текстуру сена. Когда до Дира дошло, что это амбар, он попытался рвануться вперёд. Это у него получилось, и он вылетел из ниши с запасами сена, располагавшуюся под потолком. Оттуда же бил тусклый вечерний луч света — маленькое окошко было подоткнуто палкой. Без стекла, а лишь с крышкой-ставней, защищающей от непогоды. Внизу кто-то громко фыркнул. Протяжно и прерывисто, не по-человечески. Дир устремил взгляд туда, и вдруг на секунду почувствовал своё тело, потому что сердце пропустило удар. Внизу стояло несколько существ, которых можно было бы сравнить с козами, правда, огромными. Длинные ноги — кости, мышцы и кожа — вытянутые морды. Наверное, это и есть так называемые «лошади»? На них скачут верхом. «Ты и коня-то никогда не видел, — однажды грустно сказала Нальруз. — Ну, ничего, время придёт…» Из-за двери послышался металлический скрежет и звуки льющейся воды. Затем кто-то пнул дверь амбара ногой. Та выстояла, даже не задребезжав. Дир прибился к куче сена всем своим существом, понимая, что намечается что-то интересное. А затем рядом с ним едва слышно лёг Киса: такой же молодой, без маски, как в предыдущем видении. Дир, обернувшийся лишь в слух и взор, не мог почувствовать колкое сено под животом, тепло лежащего рядом человека, но они как будто бы вместе затаились, ожидая, когда внизу, у двери, развернётся представление. «Это ведь сон? Я проснусь? Что вообще…» Дверь снова пнули — уже сильнее. С улицы послышались детские смешки, кто-то шикнул, а кто-то — запричитал. Обычные звуки, которые сопровождают шалость. — Окка, давай не надо? — тонко пискнул высокий голосок. Парень, лежащий рядом с Диром, еле слышно вздохнул. — Заткнись и вставай на ведро! За этим последовала серия шепотков, звуков возни и ругательств. Дир понял, что несколько ребят пытаются забраться в чужой амбар: неясно, на кой хрен. Сам бы он не полез к этим «лошадям», даже если бы те ему заплатили. Животные в своих загонах навострили уши, вытянув длинные шеи к двери. Одна из этих высоких, пугающих тварей била ногой по земле, возбужденно подтанцовывая. Серая шкура, безумный взгляд, зубы, которыми можно все пальцы оттяпать… ну и ну — на такую верхом садиться! — Окка, ну давай ну пожалуйста-препожалуйста не надо, а? Аааааа! Дир не понял, как это вышло, да и всё произошло за секунду. Через небольшое незастеклённое окошко, венчавшее длинную амбарную дверь, внутрь катапультировался маленький щуплый мальчонка — так, как будто бы его туда забросил великан. Приземление было не очень мягким, хотя он на удивление неплохо сгруппировался. Паренёк схватился об ободранные коленки и взвыл, а потом пискнул и отпрыгнул в сторону, потому что сверху прилетело деревянное ведро. — Открывай! — приказали из-за двери. Белобрысый коротко стриженный мальчонка поморщился, глядя на огромный засов. Теперь он мог отпереть дверь, но медлил, потирая ушибленные места. Ноги и руки мальчишки были такие тонкие, что Дир на его месте не совершал бы резких движений, и на ветру лишний раз не стоял. Он был одет не по погоде тепло, длинные рукава кожаной куртки наползали на пальцы. Но был чист и опрятен. — А вот и не буду, — пробубнил он и тщательно отряхнулся, морща маленький аккуратный нос. — Что ты там вякнул? — Не буду дверь открывать! Я вас просил по-хорошему! — Чудно, — ответили ему с той стороны. — Оставайся тут до утра. Гийяр, пойдём! Белобрысый тут же припал ухом к двери. За ней демонстративно громко потопали, и мальчишка заметно занервничал. Он несколько раз огляделся, но так не заметил под крышей амбара лишнюю пару глаз. Потом прижал лицо к двери, глядя в щелку меж досок. Когда топот стих, он подождал, и медленно отпер засов. Стоило двери под его руками тихонько скрипнуть, её тут же пнули с другой стороны. Белобрысый отпрыгнул, а в амбар ворвалась девчонка. За ней вилась бешеная копна тёмных кудрявых волос по подбородок и второй мальчик, постарше. Вид у него был не менее обеспокоенный. А вот «Окка», похоже, была собою довольна. — Ладно, Кузнечик, не дуйся! В следующий раз посажу на травку. Она по-хозяйски оглядела коней и прошла вглубь помещения, сразу же зацепившись взглядом за самого неспокойного. — Давай просто посмотрим и пойдём? — попросил мелкий мальчик. Второй молчал, угрюмо застыв у двери. — Считать умеешь? — Ну. — Сколько тут коней? — Три. — А нас?.. Дир отметил, что девочка скалится и кривит рот, когда говорит, обнажая выдвинутый вперёд левый клык. Он рос так, будто ему не хватило места на верхней челюсти, и казался длиннее, чем остальные зубы. Они, к слову, были настолько белыми, что как будто светились в сумраке амбара. Либо кожа была так темна? Незваная гостья не жаловала ни мыло, ни гребень, одежда из недешевых тканей перепачкана в серой пыли дорог, как и щёки. Контраст кожи и белоснежных, без единой венки, белков глаз, делал её взгляд особенно цепким и внимательным. Она протянула руку к серому жеребцу, и тот в ту же секунду клацнул зубами, рванувшись вперёд. Девчонка одернула ладонь и довольно улыбнулась, внимательно глядя коню в глаза. — Не бойся, Кузнечик, — сказала она, не отводя от коня жутковатого взгляда, — мы, если что, подсадим. И полезла через бордюр. — Окка, не лезь! Затопчет же! — подал голос старший мальчик, и попятился от двери. Он периодически поглядывал на улицу и озирался по сторонам, но Киса, очевидно, обладал врожденным талантом сливаться с пространством. Конь отшатнулся от девчонки, и Дир был с ним солидарен: похоже, в этом амбаре стало на одно пугающее существо больше. Окка сделала агрессивный выпад вперёд, на коня, и тот, привстав на задних ногах, метнулся в другую сторону. Девчонка довольно засмеялась. — Тащи седло! Конь на удивление терпел, пока его седлали, но отвернул морду, когда девчонка потянула к нему узду. В итоге, она исхитрилась взнуздать его, грубо схватив рукой за ухо. Конь тут же попытался цапнуть, но Окка ловко убрала руку в последний момент и одним движением натянула ремешки. Она действовала так, будто угон лошадей был её профессиональным призванием. Выглядела, однако, как знатная девчонка, которую дома отругает няня за испачканные вещи. — Слушай, а он тебя не скинет? — продолжал нагнетать паренёк, стоявший у двери. — А что такое? Хочешь попробовать первый? Может, тебя не скинет? — спросила она, примеряясь к седлу. — Я угоню его, спорим? — Ты с ума сошла! — Я ставлю на то, что ты улетишь на крышу! — Я готова поспорить на все свои трофеи, что ты, Кузнечик, отправишься назад, к мамке на север! — Я ставлю всю свою конюшню на то, что ты не проедешь и секунды. Последняя реплика прозвучала рядом с Диром, и не принадлежала никому из ребят. Те, задрав головы вверх, увидели, наконец, сидящего под потолком Кису. Как его можно было не замечать всё это время — загадка, но едва разглядев его, мальчишки бросились наутёк с воплями ужаса. Дир на секунду даже ощутил свою грудную клетку — так хотелось хохотнуть. Реакция у них была как на призрака, не иначе: их лица на секунду застыли каменными масками, а потом одинаково вытянулись. Только девчонка осталась стоять на месте. На ее лице расползалась улыбка (вслед своим друзьям она даже не посмотрела). Она казалась ещё более довольной, чем раньше, и не выпустила узду из рук. — Привет! — сказала она. — Ты тот самый треф, которого все боятся? — А ты — воровка, которая ни разу не смогла ничего украсть? Казалось, нельзя растянуть губы в более широкой улыбке, чем была у Окки до этого, но она справилась. Удивительным образом её развлекало происходящее. Она издевательски подвигала бровями и ловко вскочила на коня. Тот вытянулся, напряженный в задних ногах, словно от сокрушительного броска его отделяет секунда, но застыл с ушами на макушке, глядя в глаза своему хозяину. — Ну, что? Я сейчас просто покатаюсь, и конюшня моя? — Приятно не будет. — Что? В ушах Дира снова зашелестели бабочки, пространство на секунду дернулось, когда Киса шевельнул губами. — Ravvenajersk, — сказал он коню. Конь опрокинулся вперёд, почти вертикально вставая на передние корыта, и всадница сверкнула попой в воздухе. Окка кувыркнулась, перелетев через бордюр. Даже не взвизгнув, она ловко приземлилась на четвереньки, уперевшись руками в пол. Словно именно этого и ждала. Её волосы перекинулись на лицо, и она, тряхнув головой, взглянула на Кису жутковатым взглядом из-под спутанных прядей. Она снова улыбалась. — А у тебя верный питомец, завидую! Расскажешь, как ты его обучил? — Зачем тебе? — Ну, мои двое убежали, хотя я не давала приказа… Какое-то время они смотрели друг на друга молча. Он — мрачно, а она — с вызовом. — Убирайся, ты проиграла. Киса прыгнул, оттолкнулся от потолочной балки пяткой, и приземлился к своему серому коню. Тот покорно дал снять с себя узду. Окка поднялась, отряхнув ладони, и прислонилась грудью к перегородке, которая их разделяла. — Как ты смог его воспитать? Расскажи! Она изобразила на лице дружелюбное выражение, но в глазах горел плохо скрываемый огонь жадного интереса. Её ластящаяся лисья поза нисколько не сглаживала впечатление. — Любовь. Девчонка засмеялась. — Я знаю, как, можешь не говорить! Прут и сахар. Если он будет бояться боли и надеяться на угощение, он будет шелковый. Верно? — она наклонила голову набок, пытаясь поймать взгляд собеседника, но Киса молча расстегивал пряжки седла, не поворачивая на неё головы. — Так работает и с людьми. С любым существом. Человек сделает всё, что угодно, если ты будешь его кормить. И ещё больше — если поймёт, что его ждёт кнут. Она оттолкнулась руками от перегородки и забродила кругами по грязному полу; злобно пнула один из камешков. — Про любовь расскажи мамке с папкой! Они тебя точно погладят по головке. А я знаю, как устроена жизнь. Спина Кихара напряглась. Он медленно положил седло на место и распрямился. — Ты ничего не знаешь. Подойди. Девчонка снова расплылась в своей жуткой улыбке и вприпрыжку подскакала, перемахнула через бордюр, над которым только что кувыркнулась с коня. Кихар огладил спину своего друга, ловя пальцами его легкую дрожь, и набросил на неё плотную, как одеяло, ткань. А потом запрыгнул наверх без узды и седла. — Руку, — сказал он, протягивая ей свою. Окка схватила его за запястье и грубо подтянулась, перекинула ногу и поерзала попой, проверяя нервы коня на прочность. — Что, теперь полетим с него вместе? — Полетим, — кивнул он, и конь без разгона рванул с места, перепрыгивая через бордюр. Окка, не ожидавшая такого поворота событий, чуть не упала снова, но напрягла пресс и дернула корпус вперёд, после чего впечаталась носом Кисе между лопаток. Они действительно полетели: конь невесомо касался земли, неся их прочь из дверей амбара, перепрыгивая через ограду, которой он был обнесён, по тропинке вдоль поля, под темнеющим небом. Вдоль жуткого фиолетового леса, что теперь шелестел ветками и шумел гомоном ночных птиц. Через какое-то время вдоль дороги замелькали белые камни, похожие на огромные яйца, с узорной разметкой и какими-то рисунками. Окка раскинула руки в стороны, которые поначалу сцепила у Кисы на талии. Дир невидимым оком летел вслед за ними, забыв, кто он есть, забыв всего себя в этом моменте. Он словно сам был конем, сам был его же хозяином, сам был всадницей, бесстрашно сжимающей бока скакуна сильными ногами… но полёт оборвался столь же резко, как и начался. Окка, устав наслаждаться ветром в ушах, схватила коня за гриву, разворачивая, и ударом коленкой вбок скинула Кису на землю. Конь не стал в этот раз дожидаться приказа, и, сверкнув задними копытами, отправил Окку вслед за ним. Так они и лежали в высокой траве, почти рядом. Кисе, очевидно, сказать было нечего. Окка тяжело дышала и восторженно глядела куда-то вглубь своих мыслей. — Смотри, какие звезды сегодня, Кихар, — сказала она максимально нейтральным тоном. — Просто напоминаю: ты только что чуть меня не прикончила. — Ага. — Просто потому что хотела проверить, скинет ли тебя Сафор. — Ну да. — А до этого забралась во владения нашей семьи и пыталась украсть его. — Да, да! Точно! — она хлопнула себя по лбу, села и стала шариться в складках своих одежд, после чего выудила из карманов какую-то золотистую сферу, испещрённую тонким узором. И потрясла ею у Кисы перед носом. — Украла у червов! — Что это? — Какая разница! Стояло на видном месте. Я и свистнула. А ты говоришь, воровать не умею. — С ума сойти, — мрачно пробормотал он в ответ, переводя усталый взгляд с трофея на первые звёзды. — Ну! Круто же? — она перевернулась и легла на живот, приблизив своё лицо максимально близко к лицу Кихара. Его конь, бродящий в высокой траве, нервно фыркнул где-то поодаль. — Ты мне никогда не нравилась, — предупредил он. — Ну да, понятно, понятно. Так что: откроешь мне свой секрет, треф-Кихар? Диру вдруг показалось, что это он, а не она, лежит животом на траве. Это его тело болит от удара, его руки и ноги ободраны… и это ему, а не Окке, плевать на них. Это он склоняется над лицом трефа так низко, что чувствует на щеке тепло его дыхания. И это ему Кихар отвечает: — Ты никогда этого не поймёшь. Слова прогремели в голове Дира так громко, прошили сознание красной нитью и прострелили грудь, что он сначала забыл, как дышать, а затем закашлялся, судорожно хватая воздух. Все вокруг завертелось, сияли фиолетовые вспышки, шелестели крылья призрачных мотыльков, разрезая связи между звуком и смыслом. Дир почувствовал удар о пол, словно до этого где-то лежал, а потом рухнул вниз вместе с крутящимся водоворотом звуков и образов. Перед глазами прояснилось не сразу, но Дир, наконец, увидел свои руки, ноги, обнаружил себя на полу неизвестной комнаты. Сон отступал неохотно, и парень долго моргал, глядя на ровный досчатый пол. Потом посмотрел на свою руку, обёрнутую в легкую серую материю. На нем была серая пижама — не родная, видимо, здешняя. «Здешняя» — это гдешняя, блин?!? Парень оттянул ткань, чтобы рассмотреть крестовидный значок на груди. В детстве он бы был в восторге от такой находки! Даже сейчас в груди шевельнулся легкий оттенок давнего волнения: он любил собирать значки кланов. Он в стал и огляделся. Поднялся, конечно, не с первого раза. Его шатнуло, комната, в которой он оказался, закружила вокруг него хоровод, а потом одна из четырёх стен захотела познакомиться с ним поближе. Прижавшись к стене лбом, на котором непременно назреет шишка, Дир вздохнул. — Вляпался… Небольшая койка, аккуратная тумба с какими-то пузырьками, запертая на ключ (Дир проверил) дверь, и малюсенькое окошко с решеткой. Ни тебе деревьев, ни солнца, что не заходит, ни воды… Подобно мальчишке из странного сна, Дир приложил ухо к двери и прислушался. Где-то далеко слышалась трефийская болтовня, гремела посуда, стучали шаги по каменным полам. Это уже хорошо: оказаться среди людей куда лучше, чем в мёртвом лесу и в полном одиночестве. Хотя бы просто потому, что есть кого доставать своими криками и ударами кулаком о дверь. Вечность спустя дверь открылась, и в проеме показалась очередная трефийская физиономия, на этот раз не скрытая маской. Человек недовольным взглядом оглядел пленника и зашёл в комнату, закатывая за собой странный столик на трёх колесиках. Дир, ожидавший от себя, что непременно рванет прочь, как только кто-то войдёт, с интересом принюхался: треф привёз ему что-то вкусное, накрытое блестящими крышками. — Вот это я понимаю! Ты молодец! — похвалил трефа Дир, подняв одну из крышек. Мясное рагу он любил, и его совершенно необязательно было так красиво украшать зеленью, чтобы заслужить Дирово одобрение. Парень хлопнул трефа по плечу в знак признательности, но это почему-то не помогло наладить контакт. Треф посмотрел на него как на червя и брезгливо снял с себя его руку двумя пальцами. При этом он, подобно Кихару, совершенно ничего не чувствовал. Не смотря на брезгливый жест и недобрый прищур, от него не веяло холодом неприязни. Он был мертвее девчонки, замершей в заколдованном лесу. Треф вышел, закрыл дверь на ключ, а Дир так и остался стоять посреди комнаты. Картинки минувшего дня замелькали перед его глазами вперемешку с сегодняшним сном. Да и сон ли это был? Он точно помнил, что было до того, как коснулся страшной девчонки-кровавой-юбчонки, помнил также, что это ему делать запретили. А что потом? Потом она пыталась угнать коня. Или это был не конь? Выдумать такую животину Дир бы сам ни за что не сумел. Но увидеть прошлое девчонки, замершей в мертвом лесу, лишь коснувшись ее — тоже тот ещё бред. Дир запнулся о столик, на котором звякнула посуда с едой — но он уже забыл об обеде. На нетвёрдых ногах подошёл к койке и растерянно сел на неё. Неизвестно, сколько был в отключке, и как Кихар доставил его сюда. Интересно только, куда? Где он?! За окном клубились белые облака, которые прорезали шпили высоченных зданий. Дир едва не застрял башкой в решётке, пытаясь рассмотреть подробнее. Одна из башен терялась в белом мареве, и у Дира колотилось сердце так, будто он залез на её вершину. А поодаль, ближе к горизонту, куда стремилась вереница черепичных крыш под замком, стояло чудовище. Это была гигантская чёрная туча, застилающая половину небосвода. Или не туча? Цвет ее не был грозовым. Облака, что приносят дождь и раскаты грома, тоже иногда называют чёрными, но они, на самом деле, бывают либо серыми, либо темно-синими. Дир даже разок поспорил на эту тему с Нальруз. Та в конце концов сдалась и согласилась с неугомонным пятилетним воспитанником. Да, действительно, называть серое чёрным — глупо, а по-настоящему чёрных туч не бывает. Но чудовище, нависшее над городом, говорило об обратном. Либо о том, что это вовсе не туча: Дир изучал ее какое-то время, и в отличие от белых облаков, она вовсе не двигалась. По узким улицам, умощенным каменьями, сновали люди, одетые в тёмные робы. И мимо окна Дира — он мог бы поклясться, хотя высота была немалая! — пару раз пролетела какая-то огромная хренотень с человеком. Человек сидел на ней верхом. Может, это и есть те «лошади»? А существо из сна — лишь результат скрещения коровы с косулей в больной фантазии Дира? Но тут эта штука вообще летает! Во что легче поверить? — С ума сойти, сойти с ума! Дир с силой тряхнул решётку окна, в которую вцепился пальцами, пока рассматривал пейзаж, потом заходил по комнате, вцепившись в голову, из которой, того и гляди, посыплются все новые мысли и впечатления, не помещаясь в привычном, тесном пространстве. С ума сойти, сойти с ума! Рехнуться! Чокнуться! Он в книжке Нальруз! Потом он снова припал к окну, взаправду застрял, потратил время на то, чтобы высвободиться, и заметался по комнате, с красными от восторга и сражения с решеткой ушами. К черту еду, сначала бы выскочить да посмотреть! — Ай, дурья башка! — проныл Дир, когда, забывшись, снова дернул ручку двери, которую запер кормилец-треф. Он же хотел сбежать! Забыл. Ну и ладно, значит, сначала можно поесть. Дир был в слишком большом восторге, чтобы расстраиваться. Башни, замок, город, люди и облака (даже то, чудовищное) наполняли его душу таким трепетом, словно кто-то бил в барабан внутри его грудной клетки. Ха, сейчас сидел бы в унылой деревне! Ложился бы спать и думал о тоскливой старости. Плевать, даже если его тут убьют и начинят им булочку для следующего пленника, это будет интересный, эпичный конец. Роман по его биографии, конечно, никто не напишет, но на маленький рассказик его приключения уже тянут, если брать во внимание только два последних дня его жизни, и вычеркнуть все остальное. А он-то думал, что никогда не решится сбежать! Что замки и металлические птицы — все выдумки. Иногда ему даже казалось, что их деревня — единственное уцелевшее поселение. Пару раз он видел сон, как бесконечно долго, всю жизнь, целую вечность идет по лесу вдоль русла реки, да так никого и не находит. И гадает: это потому что он заблудился, не знает дороги, или оттого что нет на свете больше ничего? А тут… такое. — Долой унылую жизнь! — прокричал Дир, справившись с обедом, но не совладав с эмоциями. Он много чего кричал, высунувшись из своего окошка. Пару раз ему даже показалось, что далеко внизу его услышали: пара трефов украдкой обернулись. Он не хотел привлекать внимание пленителей именно сейчас — в планах было поспать, а потом снова поколотить по двери. Просто у парня было хорошее настроение, и нереальное желание поделиться им с окружающими. Он был уверен: тем, кого собираются убивать, такой шикарный обед, да ещё и под колпаком, на колесиках не привозят. Через некоторое время из-за двери послышались взбешённые шаги, словно кто-то заранее собирался прогнать из комнаты всех тараканов, прежде чем зайти. Дир засуетился: он снова погрузился в окно с ушами, и по каким-то причинам освободиться так же быстро, как и в прошлый раз, у него не получалось. Вошедший треф застал Дира повисшим на башке, в коленно-локтевом упоре о стену, и тяжело вздохнул. — Tou’alla do me khirtsa:ada… — Киса! — узнал по голосу Дир. — Так здорово, что ты, ух, чертово окно… помоги мне! И в ту же секунду решетка неведомым образом отпустила его, словно на миг перестав существовать. Дир ощутил рябь под ладонями, будто она превратилась в тысячи танцующих, гибких нитей. И полетел на пол. Хлопнувшись, он мигом перевернулся и радостно уставился на Кихара. Тот смотрел на взъерошенного, счастливого парня сдержанно-изучающим взглядом, и, похоже, не мог поверить в его существование. — Слушай, миленько тут у вас, — парень потёр левое ухо и обернулся на окно. Решетка осталась на прежнем месте, что удручало. Треф продолжал его разглядывать, но без привычной насмешки. Под глазами у него залегли тени, и взгляд Диру показался усталым. Поэтому он встал, подошёл к мужчине и участливо положил ему руку на плечо. — Ты вообще спишь? Ну, лёжа, не сидя. Дир приложил руку к щеке, прикрыл глаза и наклонил голову, показывая, что он имеет в виду. А затем указал пальцем на кровать, и ткнул им трефа в грудь. — Спишь, говорю? Треф выглядел, как человек, переживающий первый опыт контакта с неопознанной сущностью. А потом медленно, не отрывая от парня взгляд, отрицательно покачал головой. Он был одет по-походному. В матовой плотной накидке с откинутым капюшоном, неизменным рюкзаком за спиной и поясом, к которому был прикреплён меч с изящной крестовиной. Его рукоять резко изгибалась вверх. — Быть не может! — возмутился Дир, и потянул трефа к своей койке. Правда, без особого успеха — тот даже не двинулся с места. — Ну ты ляг у меня, я покараулю. Серьезно, ты хоть смейся, но это не дело. — Inof. Пойдём, — сказал треф, и высвободив руку из захвата, неуловимым жестом материализовал в руке два башмака. Дир успел в этот момент моргнуть, и заметил лишь край затягивающегося маленького разреза. Киса кинул обувь к ногам парня и вышел из комнаты. — Пойдём! — обрадовался Дир, решив не удивляться очередному кодунству, наступил в оба башмака и тут же выскакал следом. — А куда?.. Идти, к сожалению Дира, пришлось недолго. Они оказались в длинном, с высоченным потолком, коридоре, сплошь усеянном маленькими узкими дверками. Над дверями мерцали резные светильники в форме каких-то тонких переплетений, словно бы кошка поиграла с клубком ниток. В каждом из них лежал таинственный огонёк, который, казалось, можно взять в руки. Он не плясал, как пламя свечи, и давал яркий, равномерный свет. Пока они шли по коридору, Дир всматривался в таблички на дверях. Трефийское письмо не давало никаких подсказок, и парню даже не удавалось вычленить отдельные буквы. Похоже, ни один знак ни разу не повторялся. Башмаки Дира сидели, как под стопу подогнанные, и как-то странно цокали, перекликаясь с эхом под потолком. На Кихаре были привычные чёрные сапоги с небольшим каблуком, но он двигался бесшумно, отчего казался не совсем настоящим. «Вот идёт рядом огромный мужик, а шагов не слышно. Вдруг, его вижу только я?». Дир не умел остановить поток своей фантазии, котороя частенько его же и пугала. Он украдкой задел руку Кихара своей рукой, поравнявшись с ним, и, почувствовав, что тот по-прежнему материален, успокоился. Когда они спускались по широченной лестнице, Дир уже строил мрачные планы по освоению языка. Если он не хочет обратно в унылую жизнь, надо учиться балакать по-местному. Если, конечно, его прямо сейчас не ведут на убой… Парень с сомнением уставился в затылок идущего впереди Кихара. Отчего-то мысль о скорой, но эффектной кончине не показалась ему такой же приятной, как некоторое время назад. Они прошли через круглый зал, где изваяниями стояли у главного входа два молчаливых трефа. Кихар не обратил на них внимание (видать, уже здоровались), но Диру стало как-то неуютно, и он помахал истуканам рукой. Те проводили его молчаливыми взглядами, на приветствие никак не отреагировали. — Да и больно вы мне сдались, — пробурчал он, и посмотрел на Кихара, пытаясь считать по его реакции, что сделал не так. Но тот, не оборачиваясь, нырнул под одну из колонн, на которой держался лестничный пролёт, и Дир поспешил за ним. Они остановились напротив какой-то каморки. Кихар открыл дверь, и внутри сразу же зажегся небольшой светлячок. Посередине стояла блестящая, белая чаша огромных размеров, с широкими плоскими бортиками. Над чашей висела металлическая коробка, сбоку которой свисал шнурок с шариком на конце. Внутри чаши, на самом дне, плескалась вода (Дир растерянно заглянул внутрь, стараясь понять, зачем его сюда вообще привели). Его поразило, что дно этой странной конструкции изгибалось, и уходило трубой под пол. — Что это, — почти с дрожью в голосе спросил парень, отчего-то представив, как жесткие пальцы трефа берут его за затылок и окунают головой в воду. Но Дир обернулся, а Кихар уже покинул таинственную каморку, и ждал его у выхода. Когда Дир вышел, Кихар кивнул ему, мол, пользуйся, и с чувством выполненного долга пошёл обратно, дав жестом понять, чтобы Дир за ним следовал. — Нет, подожди, — сказал Дир, ненавидевший недосказанность. — Что это за хреновина? Зачем она мне? Кихар встал, как вкопанный, и медленно повернулся к Диру. Тот стоял, тыкая пальцем в чашу, словно та его чем-то обидела. Треф быстрым шагом вернулся, прошёл мимо Дира в каморку и неприязненно дернул за шнурок. Внутри чаши забурлила вода, и Дир с опаской подошёл посмотреть на небольшой водоворот. Ему пришло в голову, что туда можно было бы помочиться, глядя, как струя смешивается с чистой водой, и он опасливо покосился на трефа, в надежде, что тот не умеет видеть картинки, которые проносятся у него в голове. Треф посмотрел на настороженно присевшего на корточки мальчишку, и отчего-то тоже казался если не испуганным, то напряженным. Дир потянулся к нему своим сознанием, всем своим существом, пытаясь нащупать загадочные эмоции своего похитителя. И на секунду, как это было с трефом всегда — всего на секунду ощутил оттенок какого-то чувства, но разобрать его не успел. Треф вздрогнул, как от удара, нахмурился, и дальний огонёк, к которому Дир летел на скорости света, погас. Затем мужчина достал из-за чаши маленькую, свернутую в четверо бумажку, скатал в шарик и метко бросил щелчком пальцев в чашу. А потом снова дернул за шнурок. Дир с усердием прилежного ученика смотрел, как бумажка, крутясь, исчезает в водовороте, а потом поднял вопросительный взгляд на учителя, почесывая левое запястье. Тот как будто бы разозлился немного, схватил Дира подмышки и усадил на чашу. Парень несколько секунд хмурился, но потом, вспомнив похожие ощущения, когда сидишь только на бортике, а в середине дырка, и сообразив, в каком месте за деревенской избой можно получить такой опыт, расхохотался. — Вот это вы придумали! Слушай, а молодцы! И не воняет, наверное! А куда потом все это уходит?.. Треф, конечно же, не ответил, но показал Диру ещё одно дивное место, где вода льётся из маленьких дырочек прямо из потолка. Сам же он стянул с пальцев лямки-перчатки и тщательно мыл руки под водой, что текла из нависшей над другой белой чашей краника. Дир последовал его примеру, с сожалением думая о Нальруз, которая в шутку хвалила его всякий раз, когда он вспоминал о гигиене сам. Няня — единственное, чего ему будет не хватать, как бы все ни сложилось. Дир взглянул на Кихара, натягивающего лямки на влажные руки, и расхохотался, неожиданно даже для самого себя. — Прости, — сказал он удивленному трефу. — Просто ты второй в моей жизни человек, посадивший меня на горшок… Губы под маской шевельнулись, будто в улыбке, а глаза насмешливо сощурились, словно бы треф понял шутку. Он неожиданно потрепал Дира по волосам, мягко зарываясь в золотистые пряди, и на секунду даже прижал его голову к своему плечу. — Помыться, — сказал он без акцента, видимо, принюхавшись к Диру во время мимолетного объятья. Дир, готовый уже повиснуть на шее у трефа от нахлынувших чувств (Киса после всего пережитого был ему уже как родной), смущенно отпрянул и понюхал себя подмышкой. Пахло смрадно. В Дира небрежно запустили полотенцем и аккуратно свернутыми вчетверо тряпками темно-зелёного цвета. Откуда они взялись, Дир решил не уточнять. Треф показал уже понятным Диру жестом, что ему следует переодеться, а затем вышел из узкого помещения, вереницей кранов и чаш ведущего к комнате с дождем из потолка. С местными чудесами парень разобрался быстро, однако, смутился, когда, едва зайдя в комнату, столкнулся взглядом с таким же нагим, как он, долговязым пареньком. Секундная заминка сменилось пониманием: перед ним огромное зеркало, а длинное тело со всеми ссадинами и царапинами (включая все остальное богатство) принадлежит ему. Дир долго крутился перед стекляшкой, рассматривая себя со всех сторон. У Нальруз было зеркало, маленькое, и в руки Диру она его никогда не давала. Она заворачивала его в несколько тряпочек и прятала под лавку. Зеркало было всего одно, и если разобьётся, другого взять негде. Зато у него была большая ручка, держась за которую, няня порой тыкала Дира носом в его отражение, прося обратить внимание, «на кого ты сейчас похож». Масштаб последствий недавних приключений Дира поразил. Вся спина была исцарапана, словно его били хлыстом, маленький аккуратный нос и часть щеки по-разбойничьи перечеркивала глубокая царапина, грозившая после остаться шрамом. На лбу образовалась шишка после встречи со стеной. Волосы спутались так, что узнать себя с первого раза действительно не представлялось возможным. Пострадала даже кожа шеи, способная намекнуть любому встречному, что Дир пережил сражение с взбешённой домашней кошкой. И повсюду были синяки, один даже на скуле, едва заметный и уже порыжевший. Тело, как по волшебству, разнылось и заболело, откликаясь на внезапное внимание хозяина. Натирая себя тягучим гелем, который обнаружился на полке в дождливой комнате, Дир чувствовал каждый ушиб, словно получил его только что, а ссадины защипало от горячей воды. Трефийские густые отвары ничем не пахли, но зато разровняли волосы парня без расчески. Помывшись, Дир небрежно взъерошил их полотенцем и со стоном вытер все ноющее тело. Было бы неплохо постоять под горячими струями воды, будучи целым. Ну, в другой раз. Одевшись в темно-зелёную робу и посмотрев в хитроватые голубые глаза парнишки из зеркала, Дир точно и окончательно решил: он тут надолго. Потом повёл плечами и с досадой перевернул верхнюю часть одеяния, которую вновь умудрился натянуть неверно. Он пощупал высокий воротник, доходящий до подбородка, но тот на нос не натягивался, делаясь маской. Обычный ворот. Ага, маску ему не отсыпали. Не положено, что ли? Киса вон как злобно зыркнул, когда Дир попытался натянуть ее на себя в лесу. Зато одежда облегала его так же ладно, как и одеяние Кихара. Что за неведомая ткань, способная принять форму тела того, кто его носит? Кихар здоровенный, выше Дира на голову, в плечах два Дира поместится, а одежда его сидела, как влитая. На груди не было крестовой вышивки, ее заменял загадочный, идеальный круг с непонятной загогулиной посередине. На одной из белых чаш обнаружилось ещё одна часть одеяния — кусок однородной длинной ткани с завязками. Вспомнив, что что-то подобное Киса сегодня нацепил себе на пояс, Дир последовал его примеру, и воровато обернулся на зеркало. Его бы отправить Нальруз. Только умыкнуть у трефа волшебный меч, резануть, да закинуть няне прямо в комнату. Из отражения на него посмотрел белобрысый мальчишка в юбке, совсем непохожей на пышную, бабскую. Интересно, Вой и Чирин стали бы глумиться над ним, или в испуге попятились, приняв за трефа? В просторной зале с двумя истуканами Кисы не было. Дир расстроился, но не удивился. Этот тип выглядел довольно занятым и замученным, и приключения с новым жильцом трефийского города явно не встраивались в его загруженное расписание. Но нехрен было залезать к нему в дом! Пусть теперь думают, что с ним делать. А сам Дир уже со своими планами определился: надо было ненадолго улизнуть в город, осмотреться, охренеть от красот, но не заблудиться и вернуться назад. К большой двери, с двух сторон обставленной молчаливой стражей, он соваться не стал: от трефов привычно не веяло и тенью эмоции, но по глазам было понятно, что дверь ему не откроют. Мимо застывшего с полотенцем и пижамой на плече парня прошла трефийка, грохоча тележкой с какими-то склянками. Маски на ее лице не было, зато тонкие чёрные полосы перечеркивали его с двух сторон, словно бы нанесённые несмываемой краской. Под глазами расположились два знака клана, как вторая пара черных зрачков. Она окинула его цепким взглядом, дернула левой бровью, тонкой, как игла, и протянула ему руку. Дир недоуменно пожал ее. Трефийка резко вырвала свои пальцы, нервно встряхнула рукой, посмотрела на нее, достала из карманов перчатки и натянула их. И сцапала с плеча Дира мокрое полотенце и одежду, забросила на нижнюю полку тележки, прикрытую тканью, и прогрохотала дальше. — Спасибо, — пробормотал Дир. Каждый новый треф удивлял его больше предыдущего. Ишь ты, недотрога нашлась. А чего лапу тянешь? — Пожалуйста, черв. Я за тобой. Если нечем заняться, пошли, — огорошила его женщина чистым червонским, не оборачиваясь. — Вот те здрасте! А меня Диром зовут! А как тебя? Ты тут давно? Тут нормально вообще, или иногда убивают? Дир нагнал ее, деликатно перехватил ручки тележки и неприятно удивился тому, какая она тяжелая. Трефийка без колебаний уступила своё место, почти отпрыгнула в сторону, и сцепила тонкие руки за ровной спиной. — Reykhkar. — Чего? — Ты спросил мое имя. Дир помолчал, решив не устраивать допрос, как это было с Кисой. Как теперь обращаться к трефийке, он не знал, хотя не было его вины в том, что всех трефов зовут так, будто кто-то чихает. — А откуда червонский знаешь? — Он несложный. Сейчас направо. Они повернули ещё несколько раз в длинном коридоре, и на пути им встречались такие же трефы с тележками, какими-то мудреными приспособлениями. Они беззвучно наклоняли голову, приветствуя трефийку, и та отвечала им, слегка наклоняя торс и не расцепляя рук, сомкнутых за спиной. На Дира они не смотрели, хотя тот пару раз попытался изобразить такой же скупой, короткий поклон. Ни у одного из них лицо не было покрыто маской, и Дир уже было решил, что это исключительно Кисин заскок, пока не увидел двух сидящих у окна на скамейке закутанных во все чёрное мужчин. Парочка была с пустыми руками, и сидела напротив окна. У одного из трефов была перемотана левая кисть, а второй, рассказывая что-то первому, держался за бок так, будто у него под робой был спрятан мешочек с золотом. — Это больница, специально тут никого не убивают. И я здесь давно, — задумчиво сказала трефийка, отвечая на вопрос, о котором Дир даже думать забыл. Трефы в масках кивнули его спутнице, продолжили свою певучую беседу, но в отличие от остальных, тщательно изучили Дира с ног до головы. У парня по спине пробежали мурашки, словно их взгляды могли вспороть на нем одежду и заморозить кожу. Когда они проходили мимо длинных, под самый потолок, окон, парень уставился на невероятный пейзаж, которым любовался из маленького окошка своей комнаты. Город был огромен, и чем-то похож на старый, изъеденный насекомыми пень, в котором зияет бесчисленное множество ходов и сквозных отверстий, нашёл себе приют муравейник, а вокруг, с жужжанием, проносятся жуки и стрекозы. С той только разницей, что город был не деревянный. Каменные здания ютились под большими мостами, на которых стояли другие здания — и их, в свою очередь, накрывали новые мосты, чуть потоньше. Чем ниже, в глубь города, уходил взгляд Дира, тем сильнее было впечатление, что город бездонный, и уходит глубоко в недра земли. Внизу он горел желтыми и фиолетовыми огнями, там, где не доставал солнечный свет. Над городом летала та самая «хренотень с человеком», в количестве большого пчелиного роя. Дир поёжился и решил про себя их пока называть жуками. — Ну все, пойдём, — окликнула его трефийка, когда он совсем потерял связь с реальностью и прилип лбом к стеклу. Вдали виднелось чудовище: чёрная туча. По-настоящему чёрная. И имела точно ту самую форму, похожую на гигантский гриб, какая виделась ему из окошка в комнате. — Ты можешь мне рассказать, что за туча такая? — Вулкан, — коротко ответила женщина, взглядом приглашая Дира занять его место у тележки. — Это какой такой вулкан? Гора, что ли? Так горы не выглядят, я видел картинку! — Извержение, — уточнила трефийка, когда Дир послушно покатил тяжёлую ношу вдоль коридора. — Это когда гора изрыгает из себя потоки пепла и магмы, и дым застилает все небо. А по земле разливается лава, убивающая все живое. — Это, наверное, не к добру? — аккуратно поинтересовался Дир, снова приклеивая взгляд к мелькающим мимо них окнам. — Все умирают за считанные минуты, от этого не сбежишь. Мы остановили там время. Ах, вот оно что. Время они остановили. Подумаешь, делов-то. Дир отчего-то разозлился, вспоминая свой восторг от отхожей комнаты. А затем перед глазами замелькала вереница бесцветных деревенских дней, упущенных лет его юности. Зато он заставил человека, властного над временем и пространством, нянчиться с ним двое суток! Неловкость от этой мысли пришла напополам со злорадством. — Приехали. Заводи, хватит глазеть, ещё налюбуешься. Она остановилась перед открытой дверью очередной небольшой комнаты. Дир с тоской в последний раз посмотрел за окно, и спросил: — Вы меня тут оставите? Трефийка не ответила, лишь выразительно на него взглянула, а потом указала взглядом на порожек, предваряющий вход. Из ее глаз на эту перегородку как будто бы устремились два испепеляющих луча, полных ненависти, и Дир обратил на неё внимание. Ага, это надо ещё проехать, не побив все содержимое. Порожек был истёрт следами от колёс, но оставался несгибаемо крепок, как всякая надоедливая вещь, знающая своё место. Со звоном посуды и под цоканье трефийки Дир преодолел препятствие и огляделся. Они оказались в такой же комнате, как и та, что выделили Диру: маленькое окошко с неприятной решёткой, тумба с опустевшими склянками, рядом с которой стоял таз с полотенцем, стул, подвинутый к кровати, будто на нем недавно кто-то сидел… и лежащий на кровати человек, весь перемотанный. На его носу лежала белая, легчайшая ткань, трепещущая от дыхания, левый глаз был скрыт ею же, как и левая рука, лежащая поверх одеяла. — Может, тебя и оставят, решать не мне, — внезапно сказала женщина, по одной вынимая склянки из тележки. — Хотя… что с тобой теперь делать… — Он ранен? — спросил Дир и раздраженно покосился на спутницу, подозревая, что ответ придётся ждать сотню лет. — Меня Рейкхар зовут. Рей-кхар. Обращайся ко мне по имени. Воина, что принёс тебя — Кихар. Называй его имя правильно, а то он на тебя жалуется. Дир хихикнул. — Звучите похоже. — Он мой брат. Советую с ним дружить, на нервы не действовать. Он не обязан везти тебя в нужник сразу, как ты заорёшь из окна. — А что же ты не пришла? Трефийка сняла перчатку и щёлкнула пальцами над водой в тазике (тот на секунду подернулся паутинкой нитей, и тут же пришёл в себя), и аккуратно капнула по несколько капель из трёх привезённых ею склянок. Потом повертела в руке первую, опустевшую, с зелёной этикеткой и двумя косыми загогулинами на боку. — Найди мне такую же, — кивнула она на тележку. Только аккуратно. Они нестабильные. Дир прикусил язык, решив не задавать новый вопрос, пока ещё помнит, что спрашивал до этого. Он одернул ткань, которой были накрыты лекарства, и стал по одному перебирать все с зелёными этикетками, не находя похожих росчерков. Н-да, трефийский обязателен к изучению! Рейкхар сделала несколько щелчков пальцами над головой пациента, после чего он, да и вся кровать, пошла рябью, и женщина завозилась над ним. Дир решил на это не смотреть, боясь потерять рассудок от обилия магических впечатлений. Заветная склянка нашлась, как только Дир перестал искать непременно зелёную этикетку. Женщина кивнула и, взяв ее из рук Дира, капнула пару капель в тазик. — Он не просто ранен. Это ожоги. — О Боже мой! От вулкана!? Он выживет? Дир представил, как загадочная кипящая жидкость, выплюнутая горой, продолжает растекаться по коже пациента. Трефийка усмехнулась, заранее давая отрицательный ответ на его вопрос. — Жить будет, красавцем — вряд ли. — А сколько времени-то прошло? Давайте его кожным маслом намажем, и шрамов не останется. Рейкхар, колдовавшая над спящим парнем, подернутым маревом, на секунду настороженно замерла. Ее чувства, сухие и колкие, Дир ощущал с самого начала, и в основном от неё тянуло усталостью и досадой. Такими легкими, что юный черв не придал значение тому, что снова слышит чужие эмоции. Но теперь в ее душе поднялось такое волнение, что парень едва заметно согнул колени, словно боясь, что его сдует потоком переживаний. Это резко контрастировало с по-прежнему невозмутимым видом женщины. — Масел много, но ни одно не может излечить ожог так, чтоб не осталось шрамов. — А вот и может, вы просто не знаете! Нужно из зёрен его отжимать. Меня няня учила. — Умеешь? — резко спросила трефийка и прищурилась. Дир от неё отпрянул. Велика беда, шрам на лице. У него, вон, по носу останется, тоже красы не добавит, но он для себя масло не попросил. Хотя… ожог же болючий, беднягу надо спасать. Как будто откликаясь его мыслям, больной застонал. Его голос дрожал под рябью трефийского колдовства, будто был заперт в чугунном тазу, по которому стукнули палкой. — Путь, который он выбрал, требует неприметность. Ты спасёшь его судьбу, если сумеешь приготовить Charht Dermatacal. — Да какой там Дерьматкал, обычное кожное масло надо, — засуетился Дир, который нашёл несколько мешочков с травами, пока перебирал с склянки. Он вернулся к тележке и без спросу их перенюхал, поднося к носу дрожащей рукой. Если он поможет, его и в травниках тут оставят! Да и вернуть судьбу целого человека (ещё и трефа!) в намеченную им колею, казалось делом благородным. — Нужны зерна простой полевой травы. Я не знаю название, но если увижу растущей, сразу же опознаю. Потом очистить, в печи нагреть, под прессом отжать… делов-то! Эй, ты чего? Дир успел только подумать о том, что сам не очень-то помнит, что надо делать, как трефийка схватила его за грудки, и даже слегка встряхнула, сверкая глазами. — Ты знаешь, о чем говоришь? Этот рецепт сгорел вместе с последними червами в Костер-Дросс. Там же полёг и бубновый лекарь, что продал его твоему отцу вместе со всем, что имел, включая себя самого. — Я последний черв! — пискнул Дир. — Ага, если бы… так ты знаешь, что делать? — Я не последний?! Мы ещё есть? — Говори! — Нет, это ты отвечай! И отцепись, че пристала! Они почти боролись какое-то время, и, когда Дир спохватился, что она таки растянет ему ворот до размера лицевой маски, Рейкхар отпустила его, сделала шаг назад, нервно поправила рукава, словно брезговала прикасаться к Диру голой кожей, и отчеканила: — Есть ещё один черв помимо тебя, метка — туз. Масло, о котором ты мне говоришь, может приготовить только человек червовой масти. Ты можешь сделать это? — Попробую, — буркнул Дир, потирая шею и пытаясь себе представить, как выглядит его собрат, да ещё и туз. Важный, наверное, как индюк, и волосы носит до попы. — Да только секрета там нет никакого, его и Нальруз готовила, няня моя, а у ней нет этих ваших клановых меток. — Она это делала при тебе? — сощурилась Рейкхар. — Ну ясно дело, при мне. Кое-что запомнил, что-то впервые делать буду. — Она всякий раз готовила его при тебе? Дир задумался. Кожное масло было запретной темой в их деревеньке, неясно только, отчего. В крайних случаях соседи приходили к няне — шёпотом клянчить масло, которое она им украдкой вручала, готовое. А потом, так же тайно, принимала обратно пустую склянку. Няня тряслась и над склянками, которых было всего четыре, и над ступкой, в которой молола зерна, и над прессом, который накрывала собственноручно сшитой скатёркой, а сверху всегда ставила что-то из утвари — для маскировки, если кто зайдёт. Диру она не доверяла трогать инструменты без спросу, и оттого было странно, что пользовался всем, кроме пресса и печи, тоже Дир. Няня заставляла его чистить зерна и пела задорные песни. «Работать надо с хорошим настроением, Дир. Иначе ничего не получится». — Всякий раз. Но ни разу я сам не готовил. Она всегда только смотрела, как я чищу. Сама — никогда, говорит, работа мелкая, глаза не те… — Все ясно. Трефийка махнула на него рукой, щёлкнула пальцами, и марево над пациентом рассеялось. Тот снова болезненно застонал, попробовал перевернуться на другой бок. Затем, дёрнувшись от боли, вернулся на спину. Рейкхар торопливо поправила лежащую на его лице легкую белую ткань, а затем, зло посмотрев на Дира, засобиралась. Она надела брошенную на тумбе перчатку, сгребла склянки с тумбы, зашвырнула их в нижнюю часть тележки, и, пылая яростным разочарованием, громыхнула ей о порожек. Дир уныло поплёлся следом. — Ну, я могу хотя бы попробовать… — Operrese ta thar… попробует он! Ты прожжёшь ему рану до кости, если где-нибудь ошибешься! Не думал ли ты, что наши мастера уже много раз пытались повторить тот состав? — Ага, с вулканом-то под окном, — буркнул Дир, но она ему уже не отвечала. Остаток дня прошёл как в тумане. Парень уныло смотрел за окно, в город, куда его не пускали, задавал Рейкхар вопросы, но та заставляла его катать тележку и искать в ней нужные склянки, а ответов больше не давала. Казалось, она потеряла к нему всяческий интерес, и теперь ждёт-не дождётся, когда от него избавится. Обиженный Дир перестал на неё тратить силы, и взамен глазел по сторонам. В подсобке, где трефийка пополняла свои расходники, обнаружилось что-то, похожее на пресс, а из окна, что глядело на противоположную от чудовищной тучи сторону, он заметил полоску далекого леса. Нормального, не фиолетового. Там может расти несколько нужных трав, и, если повезёт, будет поляна, где найдутся другие. Останется только раздобыть печку, мешочки, в которые все это складывать… и найти выход отсюда. А потом не заблудиться, вернуться назад, почистить, обжечь, отжать… когда-то скучное занятие представилось Диру нешуточным приключением, связанным почти со смертельной угрозой. Когда злая трефийка отпустила его, обиженного и замученного, обратно в каморку, на город легли сумерки. Из окон на Дира смотрели глаза тысяч светящихся домиков, мигали огоньки парящих жуков. В комнате обнаружился светлячок, который понятливо зажегся, едва Дир переступил порог. К ночи больница ожила и наполнилась деловыми трефами, что сновали туда-сюда. За дверью слышались шаги и голоса, но парня никто больше не запирал. Тележка о трёх колесиках стояла, снова наполненная едой. Дир со вздохом пододвинул ее к своей койке и устало бухнулся на постель попой. Около столовых приборов (предназначение двух из них Дир не знал, а потому игнорировал), обнаружилась свернутая вдвое бумажка. Парень тут же развернул ее, и с удивлением обнаружил на ней письмо на червонском. Здравствуй, Дир. Вернуть тебя домой уже не получится. С тех пор, как ты прыгнул в разрез, ты находишься на моем попечении. Я распорядился, чтобы тебя не запирали. Очень надеюсь, что об этом не пожалею. Постарайся не делать глупостей, если сможешь. Я приду за тобой завтра вечером. Кихар. — Ах ты жук, — ласково пробормотал Дир. Казалось, что они с Кихаром знакомы уже много лет. Время, проведённое вместе с ним, было больше насыщенно приключениями, чем вся жизнь парня до появления трефов в деревне. Стараться не делать глупостей Дир даже не думал. Ему дали конкретный срок, за который он постарается наломать таких дров, чтобы точно сложили легенды… или вылечит того парня, чтобы его жизненный путь совпадал с тем, что он выбрал. Грамотно рассудив, что и дрова, и победы подождут до утра, Дир поел, переоделся в оставленный кем-то на его кровати ночной комплект одежды, укрылся одеялом и закрыл глаза. Понятливый светлячок тут же погас, и в темноте проступило окно, сияющее огнями города. Дир то открывал, то закрывал глаза, силясь уснуть. Усталость боролась с нервным перевозбуждением и шумом трефийской жизни. Трефы будто только ждали ночи, чтобы развернуть кипучую деятельность. В конце концов, его сознание провалилось в сонный дурман. Оно рванулось сначала в окно, навстречу городским сновидениям, но заостряло ушами в решётке, провалилось под пол и закрутилось в водовороте на дне белой чаши. Дир схватился за чью-то тонкую руку, которую тут же вырвали из его ладони. Дир посмотрел в глаза Рейкхар, и те на удивление не были чёрными. В мягком свете последних лучей солнца они светились карим огнём, а на лице не было черных полос и знаков клана. И… она была девочкой. Совсем юной. Дир увидел, как чужая ладонь снова пытается поймать её руку. — Хватит, Альсар! Нас заметят! — смущенно хихикнула она, отстраняясь от поцелуя в шею. Дир бесплотным духом отлетел назад, и увидел, как он же — с длинными волосами, завязанными в причудливые косы, в щегольской дорогой одежде — сидит рядом с девушкой под раскидистым фиолетовым деревом, оказывая ей неприличные знаки внимания. В мягких закатных сумерках светились яркие одежды, золотистые локоны парня и первые звёзды на небе. Тот, кого Дир в первую секунду принял за себя, был невероятно похож, но, все же, не Диром. Молодой человек, не скрывая метку-сердечко на левом запястье с резной буквой «К», полулежал на траве, подперев рукой подбородок, и лишь улыбался. Он был красив, и знал об этом. — Кто заметит? Отец? Полноте, Рей, он не замечает ничего… — Он так и не оправился после отъезда жены? Альсар отстранился от неё, запрокинул лицо назад, и красиво, но зло рассмеялся. — Называй вещи своими именами, Рей. Она в изгнании, в северных землях. Снова. Ничему ее жизнь не учит! Удивительно, как нас не утянула вслед за собой, но, милостью Костер-Дросса… — Владыка оказал вашей семье большую честь, — сухо сказала Рейкхар, поправляя воротничок смятого червом платья. — И это лишь из-за брата. Не в каждой семье растёт маленький туз. Если она хотела его уязвить, то добилась своего. Взгляд молодого человека похолодел. Он отстранился от девушки, облокотился о ствол фиолетового дерева и скрестил руки на груди. — Ничего, скоро мелкий отправится вслед за ней, туда, где и был рождён. — Это ещё почему? — Больно вздорный растёт. Слышал, он спутался с Садаоккой. — И что. Она из хорошей семьи… — Которую сама истребила. Мать зарезала, отца заперла в горящем доме. — Это все — глупые слухи! Ты сам знаешь. — Ага. Живет теперь у тетки: та тоже в слухи не верит. Но ты помяни мое слово, и года не пройдёт, как она порешит остатки своего черномазого семейства. А мелкий как раз все время крутится у неё под ногами. И Гийяр этот, приятель ваш. — Так ты ему скажи! Он твой брат, ты должен о нем заботиться. — А я что — не говорю? — повысил голос Альсар. — Ты подойди и скажи что-нибудь писклявой малявке, рождённой с меткой туза! Он меня ни во что не ставит, отцу хамит, уже распускает силу… а девчонке этой в рот смотрит. И с неё — как с гуся вода. Ты бы слышала его визги — «Окка мне рассказала, с Оккой мы побежали»… — Локсару всего десять лет, он может натворить глупостей! — Вот и пусть, — беспечно улыбнулся Альсар. Он снова придвинулся к девушке и нежно заправил ей прядь за ухо. Выражение ее лица сделалось страдальческим. Она отвернулась и зажмурилась, словно не могла смотреть ему в глаза, или пыталась сдержать слёзы. — Аль, я люблю тебя, правда люблю. Но меня пугает твоя жестокость! Он твой родной брат… Молодой человек снова отстранился, сел, обхватив руками колени и положив на них подбородок. Фиолетовое дерево, схватив своими ветками-лапами порыв летнего ветерка, заворошилось, уронило вниз несколько листьев, один из которых осел на косах угрюмого черва. Он смотрел вдаль, где на сером жеребце скакали два всадника. — Это она, — сказал Аль, не поворачиваясь к собеседнице. Голос его был холоден. — И твой брат. — Кихар? Быть не может, он ее не любит! — прошептала Рей, и тоже уставилась на едущих к конюшне двух молодых людей. — И правда он. Что они делали вместе — на ночь глядя? — Совращает твоего драгоценного братца-красавца, — прошептал Альсар ей на ухо. — Хватит, это все чепуха! — вскрикнула Рей, пытаясь выбраться из его объятий, но молодой человек получал удовольствие, шепча девушке на ухо всякие гадости, пока она лениво отбивается. — Что, ревнуешь брата? А меня — будешь, если девка ко мне подберется? — Ты идиот, — прошептала она, позволяя, наконец, ему поцеловать себя в ухо, шею и губы. Дир вспомнил о собственном существовании, когда поцелуй стал совсем уж недетским, а рука поползла под воротничок легкого летнего платьица. Он хотел подать голос, чтобы молодые люди прекратили чинить непотребства, потом смущенно рванул сознание в сторону, но отлететь от девушки не получилось, словно он был привязан к ней длинной веревкой. — Не нравится мне эта девка, — сказал Аль, когда они нацеловались. Рей сдвинула брови, вырвалась из его рук, встала и поправила юбку. — Темы уместней придумать не мог? — Да постой ты! Не обижайся! — он поймал ее снова, за руки, согрел их в своих ладонях и поцеловал. — Она обычная бубновая девка. Но… Рей неприязненно изогнула тонкую чёрную бровь. — Но она ненормальная, — закончил он. — Ты так говоришь, потому что твоя сила на неё не работает. — Это и не нормально! — всплеснул руками черв, выпуская ладони подруги. Она тут же бросилась прочь, чем-то взбешенная, но он не отставал. — Она злая, холодная, в ней нет никаких эмоций кроме животного любопытства и злых, неприглядных амбиций. Я чувствую, Рей… Ну послушай, мне не с кем это все обсудить! — Я вообще не понимаю, зачем нам ее обсуждать, — отрезала Рей, не оборачиваясь. — Если так надо, иди к ней и тискай ее в саду, а меня больше не трогай! — Она пугает меня, — обреченно признался Аль. Рей встала, как вкопанная, а потом засмеялась. — Тебя пугает девчонка? Ей сколько? Пятнадцать? Шестнадцать? — Ей уже девятнадцать. Твоя ровесница. Просто выглядит, как кура оборванная и бегает с мелкими, как будто ей тоже десять. И она… не чувствует ничего, Рей. Она просто жуть из ночного кошмара. Вся чёрная… Он обнял ее со спины, и продолжил бормотать, специально делая голос комично-испуганным, словно маленький мальчик, уверенный, что есть чудовище, что утащит его в подпол. Рей рассмеялась и снова назвала его дураком. А Дир, паря среди сорванных ветром фиолетовых лепестков, вдруг увидел тонкую тёмную фигурку в белом летнем платье, замершую на границе сада. Окка смотрела на удаляющуюся прочь парочку спокойным, задумчивым взглядом. В душе Дира похолодело. Тепло эмоций милующихся голубков таяло по мере того как они становились все дальше и дальше. А девочка глядела им вслед, крутя в руках украденную из конюшни Кихара узду. И то, что она чувствовала, сложно было назвать словами. Это был сложный клубок эмоций, распутать который почти невозможно, и в котором не найдёшь и искры добра. Рей и Аль для неё были занятными букашками. Интересными, почти безобидными… противными, ненавистными, чем-то притягательными. Навевающими мысли о забаве. Очень милыми и тупыми. Дир совсем запутался, попытался вынырнуть из склизкого марева — потемок чужого сознания. Но тут на губах Садаокки дрогнула улыбка — не злая и не добрая, не безумная, как в прошлый раз. И Дир назвал то чувство, с которым она провожала влюблённых в закат. Это было глумливое умиление.