Пульсация

      Проходит некоторое время, прежде чем я, взлохмаченная, полуживая, сломленная взбираюсь на ступеньки своего дома-ханока, что в северной части Йондо-гу, и, стараясь быть никем незамеченной, пытаюсь не умереть на своем же крыльце. Я просто не понимаю, как это сделать, и что происходит вокруг меня, и сейчас, в эту самую минуту мечтаю превратиться в собственную тень, в отголосок своего "Я", чтобы никто не знал, что я здесь, не видел и не чувствовал меня.       На востоке медленно занимается рассвет. Розовое солнце пробуждает природу.       Я продрогла. Ночи в сентябре уже становятся прохладными. От нервного истощения, утренней прохлады и промокшей под ливнем одежды я стою и трясусь, и зуб на зуб не попадает. Опустив зареванное лицо, я, полуголая и измотанная, мнусь на крыльце, не зная, что делать дальше.       Мне ничего не хочется. И кажется, будто жизнь прожита зря. Она уже прошла мимо меня, и ничего хорошего больше никогда не будет. В этот самый миг мне не хочется больше быть сильной, гордой, замкнутой; мне не хочется никому ничего доказывать и уверять всех, что я смогу все преодолеть. Я не робот, я не железная...       Мне плохо. Мне больно. Я хочу… Нет, я НУЖДАЮСЬ в чьей-то жалости и защите… Хоть кто-нибудь помогите мне... Хоть кто-нибудь встаньте на мою сторону.       Они выбросили меня, как сломанную куклу, наигравшись, выкинули, как использованную вещь...       Я - вещь... Я - пустое место... Я никому не нужна.       Потом... когда-нибудь потом я обязательно справлюсь со всем этим... Может быть даже завтра. Я подумаю об этом завтра, как когда-то говорила Скарлетт О’Хара. И, может быть, я вовсе не она, и может быть я не такая сильная, но я и правда хочу пережить это, но только не сейчас... Просто позвольте мне, наконец, быть слабой, ведь я так устала… Устала… Устала…       Медленно, непослушными пальцами я пытаюсь отпереть входную дверь, но получается крайне плохо, замок не поддается, и я, трясясь, как тоненькое дерево на ураганном ветру, стараюсь ее открыть. Ноги подгибаются, и меня гнет и шатает из стороны в сторону...       Как вдруг замок щелкает, и дверь отворяется, а на пороге стоит моя мать: - Детка!.. - начинает она то ли радостно, то ли приветственно, но тут же угасает, завидев меня. - Господи... - бормочет она, и я, не в силах больше держаться, качнувшись в ее сторону, припадаю лицом к ее плечу, и рыдаю, что есть сил. В голос, сотрясаясь всем телом.       Мать обхватывает мою голову руками, прижимая меня к себе, гладит по волосам и шепчет: - Ну-ну-ну, тише, милая, тише... Я знаю, что болит... Я знаю... - бормочет она, будто понимая все без слов, будто она прочитала все в моих глазах, увидела меня насквозь, пролистала мою боль, как раскрытую книгу, и, притянув меня к себе, заводит в дом, захлопывая за нами дверь.       Мама ведет меня к дивану в гостиной, медленно, шаг за шагом, все также прижимая к себе, не давая упасть, после чего усаживает меня на колени, как в детстве, прислоняет к своей груди и укачивает, позволяя вдоволь выплакаться. Она что-то бубнит себе под нос, напевает какие-то детские песенки, что пела мне, когда я еще была малюткой, словно убаюкивая меня, приглаживает мои встрепанные волосы, вытирает слезы со щек, а я реву и реву, и не могу никак выплакать все, от чего так горит душа. - Тише, Лиззи, тише, милая... - негромко говорит она. - Это пройдет. Все проходит... Мы справимся, ты справишься... Что бы это ни было... - но на этих словах я вдруг, охваченная горячкой, вскакиваю на ноги и, шарахаясь об стены, спотыкаясь, несусь в кухню, хватаю первый попавшийся нож и тут же мчусь в свою комнату, ничего ей больше не сказав. Мать, охая, бежит за мной и замирает, как вкопанная на пороге моей спальни...       Яростно рыча, как раненый загнанный в угол зверь, охваченная безмолвной истерикой, я стягиваю с ног босоножки и вытаскиваю из комода платье - шикарные подарки Тэхёна, и набрасываюсь на них так, будто они в этот миг могут что-то почувствовать. Я рву зубами и кромсаю дорогую ткань изысканного наряда, выламываю каблуки на босоножках, ножом режу кожаные ремешки... Так, в клочья, наотмашь, в прах, чтобы ничего не осталось...       Хватаю телефон и со всего маху швыряю его об стену, раз, другой, пока экран не разлетается в осколках...       Потом резко приставляю нож к своей шее и смотрю на мать бешеными горящими глазами... Замираю, когда она шепчет: - Я люблю тебя, дочка, что бы там ни случилось и что бы не произошло, я люблю тебя, Лиззи... Ты нужна мне, - слышу я ее дрожащий голос, как сквозь толщу воды, и пошатнувшись, чувствую, что перед глазами мутнеет, руки в миг ослабевают, и нож с лязгом падает на пол...       Мама тихо плачет, бросившись ко мне и обнимая, и говорит: - Отдохни... Я буду рядом, я буду беречь тебя, а когда ты выспишься, мы вместе что-нибудь придумаем... - она помогает мне добраться до кровати, куда я падаю, не чувствуя собственного тела, и как в бреду, отмахиваясь, мямлю, сама не зная, кого имея ввиду: - Только не пускай его... Не пускай его сюда... - череп трещит от боли, но я чувствую теплую руку матери на своем затылке. - Я никого к тебе не подпущу, не бойся... - слышу я где-то в отдалении, голос ее звучит нечетко, а через несколько секунд уже забываюсь и проваливаюсь в тревожный беспокойный сон.

***

      Я со стоном просыпаюсь, пытаясь глотнуть воздуха и не зная сколько времени прошло с тех пор, как меня вырубило. Кровать возле меня пуста, и я на мгновение теряюсь и силюсь вспомнить, где нахожусь.       Я дома. Дома. Так почему же мне страшно?       Дверь в комнату открывается, и мама подходит ко мне, раскинув руки для объятий, и вновь прижимает меня к груди. - Я так рада, что ты смогла отдохнуть... - говорит она, поглаживая меня по голове, а потом добавляет, ошарашив меня. - Нам нужно сразу поехать в участок, дать показания... - Мама... - я пытаюсь ее прервать, но она будто не слышит, и продолжает свое: - ...мы напишем заявление, и пусть они проведут все необходимые процедуры... - Мама! - уже громко перебиваю я ее на полуслове, выдохнув, и она вздрагивает, замолчав, а я говорю. - Меня не насиловали... - Что? - как будто не веря своим ушам, хмурится женщина, а я киваю: - Меня не насиловали, - повторяю ее, но губы предательски дрожат, когда я опускаю ресницы, а глаза снова щиплет, и тихо произношу. - Он просто... он просто... - я снова начинаю плакать, всхлипывая, растирая слезы и сопли по лицу, и едва слышно добавляю. - Они спорили на меня... - О... - выдыхает мать и расслабляется. - Боже... - потом отпускает меня из рук и откидывается на изголовье кровати, что-то обдумывая, а потом произносит. - Кто? Кто это был? - я молчу, а она хмурится. - Это тот мальчишка? Чонгук?!       Я лишь опускаю голову ниже, чтобы спрятать враз вспыхнувшее лицо, и слезы крупными каплями стекают по моим щекам... - Я так и знала... я так и знала, что до добра это все не доведет... - бормочет она себе под нос, будто вслух размышляя, а потом уверенно говорит. - Детка, пойми, ты справишься, это не конец света... - но я отрицательно качаю головой, усмехаясь: - Для меня конец... - а мать настаивает, говоря тверже, чем раньше: - Ты справишься, потому что я люблю тебя. И защищу тебя... На этот раз я смогу... Пусть тогда и не смогла, хоть и пыталась. Теперь я точно смогу, - и я знаю, о чем она говорит.       Я слушаю эти ее слова, и у меня снова скручивает желудок. Я и так знаю, что мама порой плохо со мной поступала, пытаясь запереть меня от внешнего мира, но, если сейчас слишком заострить на этом внимание, я окончательно сорвусь. По идее, мать и в правду должна защищать своего ребенка, но ее отчаянная потребность спасти меня и оградить от всего и всех причиняла мне очень много боли и страданий в свое время. Она, силясь уберечь меня от мук, воспитывала во мне изгоя, так страстно желающего чьей-то любви. Было трудно выдерживать ее тираническую любовь. Но все же это была и есть любовь, в каком бы то ни было ее проявлении. И я должна это, наконец, принять...       В эту минуту, я вдруг почему-то думаю о том, что на само деле, у нас со старшим братом толком не было детства. После смерти отца нам пришлось рано повзрослеть, и мы всегда заботились о маме, совершенно не желая этого делать: нам приходилось терпеть ее бесконечные срывы и ментальную нестабильность.       А тем временем мама все говорит и говорит... О Джереми, о том, что была строга со мной только потому, что хотела избавить меня от таких вот душевных мучений... но не осознавала, что сама причиняет мне их с лихвой. Сама, своими же руками, ломая меня.       Она плачет, просит прощения, и я тоже плачу вновь. На этот раз вместе с ней.       Потом я опять ненадолго засыпаю, а проснувшись понимаю, что домой вернулся брат. Где он шлялся до этого, мне совершенно не интересно, поэтому когда он с бешенными глазами врывается в мою комнату, я, глянув на него, просто устало цежу, даже не повернув к нему голову: - Закрой дверь... - на этот раз он успевает только набрать воздуха в грудь, чтобы что-то мне ответить, как я слышу грозный голос матери за его спиной: - Уйди оттуда, Джереми, оставь ее в покое! - я вижу, как брат скрывается за дверью и шипит: - Но мама! Ты же видишь, что произошло... - Замолчи сейчас же! - прерывает его она, они о чем-то шепчутся, но потом он и правда больше ничего не говорит.       Так странно... она впервые в жизни встает на мою сторону...       Осознав это, я криво усмехаюсь. Получай, придурок... Но, если раньше я от этого пришла бы в восторг, то сейчас мне все равно...       Все мои желания, боли, переживания - все они как будто враз померкли перед тем, что со мной произошло. У моей боли появилось новое имя. Ураган. Цунами. Землетрясение. Любое стихийное бедствие и все вместе сразу. Это был он. Чонгук. Который меня бросил.

Мама — разговоры начистоту. Мама, у него руки все в тату. Мама — это драма моя, ни грамма вранья. Мама — а всегда говорила ты, помнишь, Чтобы верила я в мечты... (с)

***

      Так, в тишине, проходит еще какая-то пара часов, я отлеживаюсь, не понимая, как мне жить дальше. Но все же спустя недолгое время, борясь с собой, я аккуратно сползаю с кровати, но не просто так, а чтобы начать шарить по комнате в поисках обломков моего телефона. Он разбит вдребезги. Но, если я смогу найти сим-карту, то может быть... Мне удастся вставить ее в мамин старый телефон, и я смогу позвонить ему...       Может быть он простит меня? Может быть я смогу все изменить...       Не понимая, что я творю, я собираюсь просить у него прощения, сама не зная за что, чтобы только удержать его... Цепляться за него, как за спасательный круг. Я хочу услышать его голос. Я ведь люблю его...       Тихо воя и захлебываясь слезами, я ползаю по полу, обшаривая все углы, пытаясь соединить обломки телефона, яростно жму кнопки, чтобы его включить, и скулю от беспомощности, потому что телефон уже совершенно точно пришел в негодность...       Где мне его искать теперь? Как мне его найти? Куда мне идти за ним? Куда бежать... - вою я, присев на колени и опустив голову. Я раскачиваюсь взад и вперед и истошно рыдаю. Снова уливаясь слезами.       Но, после происходит то, чего я никак не жду...       Я вдруг слышу какую-то возню и голоса в коридоре и настораживаюсь. И отчетливый голос матери прорывается сквозь тишину, и она явно пытается кому-то противостоять: - Вам туда нельзя, господин! - но дверь все равно распахивается, и перед собой я вижу... - Юнги?! - удивленно и шокированно лопочу я, тут же вытирая слезы, и скрючиваюсь, почти до пола опустив голову, а парень бесцеремонно проходит дальше, сразу садясь на стул и не давая мне закончить фразу: - Поговорить надо, - роняет он сухо, достает сигареты, зажигалку, чиркнув ей, прикуривает, затягивается и откидывается на спинку стула, одаривая меня каким-то долгим, непонятным и хмурым взглядом.       Мать стоит в дверях в недоумении, склонившись в уважительном поклоне, потому что она и правда не знает, кто он. Я бросаю на нее беспомощный, растерянный взгляд, и она понимает все без слов: еще раз коротко кланяется и выходит, закрывая дверь за собой. - Милая женщина, - кивает парень, выпуская струйку сизого дыма, выдыхает и садится ровнее. Я же все это время изумленно слежу за его действиями и молчу, но потом все-таки отвожу глаза, морщу лоб и хрипловато спрашиваю: - Зачем ты пришел?       Парень тут же отвечает: - Так надо, - роняет он коротко. - Хватит с меня всей этой херни... - а я, резко вскинувшись, поднимаю на него глаза: - Почему... - начинаю я, но голос предательски срывается, и я замолкаю на пару секунд, стараясь привести мысли и эмоции в порядок. Ведь я никак не ожидала увидеть его здесь, тем более после всего того, что произошло там, в доме Чимина.       Наконец, собравшись, я все-таки выпаливаю: - Почему ты так поступил? Почему ВЫ так поступили со мной? И что тебе сейчас от меня нужно? - я еле сдерживаю слезы, потому что сердце еще горит, и рана слишком глубока, чтобы вот так просто избавиться от мук и воспоминаний. - Мне ничего не нужно, оставь свои вопросы при себе, - строго отзывается Юнги, но после чуть мягче добавляет. - Я хочу тебе помочь... - Зачем? - Затем что мне так хочется и потому что я могу... - Это не ответ... - бубню я. - Вы спорили на меня... Зачем?.. За что?.. - мой голос опять срывается, и я начинаю часто сглатывать, пытаясь прогнать комок, образовавшийся в горле и мешающий мне дышать. Глаза предательски щиплет от набежавших слез, и я по инерции запрокидываю голову назад, чтобы не дать им вырваться наружу.       С секунду помолчав, молодой человек бросает: - Ты хорошенькая миленькая малышка... - ухмыляется он. - Кто бы не хотел себе такую?.. - Ты не хотел... - в то же мгновение эхом отзываюсь я, осознавая, что он и правда почти не обращал на меня никакого внимания. - Я не хотел, да, ты не в моем вкусе, извини, - хмыкает он в ответ, кривя губы, а я хмурюсь: - Тогда зачем пришел? - Слушай, Элиза... - начинает парень, замолкает, облизывает губы, что-то обдумав, а после быстро выдает. - Тебе надо уехать, - это режет слух и звучит, как гром среди ясного неба. - Что? - я непонимающе хлопаю глазами. - Куда? - Подальше отсюда, убраться со всеми своими пожитками. Как можно скорее... - отвечает Юнги. - Когда? - пораженно бормочу я, практически не моргая. - Сегодня, сейчас. - Ты шутишь? - переспрашиваю я, и мои губы вздрагивают, но я не могу улыбаться, потому что вижу, какой у парня в этот момент взгляд.       Шутить он явно не намерен, ему не до смеха. Он качает головой: - Нет, я серьезно. - Но... Но почему? - мои губы едва шевелятся, когда я это говорю. И вновь не могу избавиться от шока. - Потому что они все это так не оставят... - Кто?..       Юнги многозначительно дергает бровями, и я все понимаю, а он продолжает: - Они не закончили, понимаешь? И скажи спасибо, что вчера я смог вывести тебя из дома... тебя не изнасиловали и не пустили по кругу, да и не только... но все это осталось незавершенным. Мы никогда не отпускали таких, как ты просто так... у нас их принято ломать, только для того, чтобы посмотреть, как они сломаются окончательно, и где находится эта грань, дно, когда нужно найти подходящее "стоп-слово" и сказать его, но "стоп-слова" на самом деле не существует... И тогда настает момент, когда красивая, но сломанная секс-кукла уже никому не нужна... Ты переходишь черту, после которой нет возврата, - он закусывает щеку с внутренней стороны, молчит, окидывая меня скептическим взглядом, и спрашивает. - Ты же не хочешь дойти до края? - Я уже дошла... - бездумно бросаю я, а мой взор в этот миг направлен в пустоту. - О нет, поверь... - Юнги тушит окурок о подошву своего ботинка и снова усмехается, но эта усмешка горькая, а после добавляет. - Таких девчонок у нас была сотня, а может и больше, я сбился со счета... И мне это осточертело... - И что с ними случилось? - так же бездумно спрашиваю я, но он не отвечает, задумчиво уставившись в пол, он вообще немногословен, он говорит только факты, голые факты, и это мое право верить в них или нет.       Расправив плечи, я вдруг твердо произношу: - Я готова бороться за себя... - Ты дура? - уточняет он, изгибая брови, но я тоже хмурюсь: - Я сильнее, чем ты думаешь... - Все так говорят, и дерево считает себя сильным, а потом с топором приходит дровосек... - отзывается Юнги, поднимается со стула и говорит. - Так вот, если не хочешь быть, как Исыль, собирай свои вещи и вали отсюда подальше, в другой город, а лучше в другую страну, чтобы никто никогда тебя не нашел... - он вытаскивает из кармана карту, оформленную на свое имя, и кладет ее на стол прямо перед моим носом. - Я хочу тебе помочь, но это все, что я могу для тебя сделать, - он пару секунд сверлит меня пристальным взглядом, потом смаргивает и продолжает давать рекомендации. - ПИН-кода на ней нет, но и лимит тоже не бесконечный, хотя на первое время тебе тут точно хватит. Подумай, о том, что я тебе сказал, и уезжай, - он разворачивается, чтобы уйти, но я резко встаю, и молодой человек на миг замирает, когда я спрашиваю: - А что случилось с Исыль?       Юнги не оборачивается, но, подумав, все же отзывается, глухо бросая мне на ходу: - Она повесилась... - и быстрым шагом идет к входной двери, я опешив, на секунду, застываю, но потом бегу за ним, споткнувшись несколько раз и ударив колено о дверной косяк: - Юнги-а! - негромко окликаю его я. - Подожди... Остановись, пожалуйста...       И он застывает, чуть повернув ко мне голову: - Что еще? - бурчит парень. - Так... как мне тогда быть? Что мне теперь делать? - я тяжело дышу, глядя на него, чувствуя, как воздуха в груди начинает не хватать. - Просто поверь мне на слово и уезжай, - отвечает он, рывком открывает дверь, выходит на крыльцо, а потом снова оборачивается. - Удали все наши номера, заблокируй сим-карту, выброси телефон, и забудь о нас... Навсегда, - после чего он быстро срывается с места и широким шагом идет прочь, вновь оставив меня одну.

***

      Я знаю, что возможно, я не права, но я делаю все так, как сказал мне Юнги. Вспомнив то, что рассказывала Субин, в самом начале нашей истории, все, во что я не верила и что высмеивала, все это оказалось правдой. Субин была права. Юнги тоже не обманул. Девушек было много, и все они перешагнули эту черту, после которой возврата назад уже нет. Все они были на самом дне. И еще была Исыль...       Теперь в моей голове все детальки пазла сложились воедино. И я приняла решение. - Мне нужно кое-что тебе сказать... - роняю я, когда выхожу к матери в гостиную, спустя какое-то время после нашего разговора с Юнги, чтобы просто ее обнять. - Что случилось, Лиззи? - спрашивает женщина, и она бледнее, чем обычно. Я знаю, она слышала наш беседу, и понимаю, что она в курсе всего. Сейчас мама выглядит довольно стабильно, но я знаю, что это не так и это только маска. - Я уезжаю, - сообщаю ей я. - Прямо сейчас, - мама смотрит на меня в упор, но, мне кажется, она меня не видит. - Я уже это поняла... - роняет женщина, кивая, а я дрогнувшим голосом спрашиваю, хоть и заранее знаю ответ: - Поедешь со мной? - я знаю, я верю, что вместе мы справимся. Я очень надеюсь на это. - Уехать отсюда? - как-то пространно переспрашивает она, и я киваю, но она, часто заморгав, слабо улыбается. - Нет, милая, наверное, я не хочу... - я отвожу глаза, и мама берет меня за руку. - Как я могу бросить все это? - мать окидывает взглядом помещение в котором мы находимся, но то, что она имеет ввиду гораздо более глобальное, чем этот дом. Я понимающе склоняю голову, а она добавляет. - Как я могу бросить Джереми... Он ведь такой беспомощный, - женщина грустно, сквозь слезы улыбается мне и опять подает голос. - Мне нравится здесь, и... прости, но я не могу. - Но ты будешь совсем одна... - Я буду с твоим братом. Со мной все будет хорошо. Не волнуйся за меня, - она целует меня в лоб и уточняет с малюсенькой крупицей надежды в голосе. - Ты точно решила?       Я отвожу глаза и слабо киваю. - Если ты уверена... - начинает она, но ее голос срывается, и я вновь отворачиваюсь, зажимая рот руками.       Я ни в чем не уверена, мама! Но я знаю одно, что боль, которая живет в моем сердце, не даст мне спокойно ходить по этим улицам, не даст мне жить здесь, в этом ненавистном городе, на этом ненавистном острове, рядом с ним и его чертовыми дружками...       И если я хочу не сломаться, начать все с чистого листа, то Юнги прав, мне нужно убраться отсюда восвояси, как можно скорее. Куда угодно... Куда глаза глядят.       Я обнимаю мать за плечи и притягиваю к себе. - Возможно... - выдавливаю я. - Я когда-нибудь вернусь навестить тебя... когда смогу...       ... как только преодолею щемящий сердце страх, и поборю эту боль, у которой теперь есть собственное имя.       Но боль эту, шрам на сердце, я знаю, что не вытравлю никогда... Поэтому прощание с матерью становится еще тяжелее.       Она слабо улыбается про себя: - Я была бы рада, детка... - она крепко сжимает мою руку и говорит. - Иди, и знай, ты очень сильная, ты всегда была моей любимицей, не смотря ни на что, - и когда я уже хочу отпустить ее, то снова перехватывает меня за ладонь и уверяет. - Со мной правда все будет в порядке, Лиззи, а когда ты приедешь меня навестить, то я испеку настоящий торт... помнишь? В детстве я пекла тебе торты ко дню рождения? - я улыбаюсь. - ...и мы устроим настоящее веселье. - Как скажешь, - пожимая плечами, добавляю я. - Тебе нужно отдохнуть, мам... - Хорошо, дочка... Я люблю тебя, - бросает она напоследок и закрывает за собой дверь.       Она ускользает от меня. А я еще некоторое время стою на крыльце, сжимая в руке старый дорожный рюкзак, пытаясь понять, правильный ли сделала выбор. Она очень сильно меня любит, но ее любовь всегда причиняет мне боль.       И то, что со мной сделал ОН, тоже причиняет мне боль. Я не знаю, каково это, когда любят по-настоящему, по-нормальному, поэтому я принимаю решение - я не хочу больше испытывать боль, ведь меня к этому ПОКА никто не принуждает.       Я на самом деле не знаю, как правильно, и возможно это и есть настоящая любовь, когда ты добровольно выбираешь боль вместе с наслаждением. Я правда этого не знаю, ведь я еще почти ребенок, но уверена, что у каждого человека есть своя история, которая меняет его навсегда. И каждый когда-то через что-то проходит... Так что, слушая меня, не судите строго мою историю по одной только прочитанной главе. Ведь глав в этой книге может быть предостаточно.

***

...Ты снова звонил мне пьяным из своего Бенца, когда ехал домой, ты напугал меня до смерти, но я просто задерживаю дыхание, потому что ты всегда слушаешь только своих долбаных дружков, Я не имею к тебе никакого отношения... Я не имею к тебе никакого отношения, нет, потому что я не обошлась бы с собой так паршиво, ты заставил меня возненавидеть этот город! Я никогда не рассказывала о тебе какого-то дерьма в интернете, и никогда никому не говорила ничего плохого, потому что мне чертовски стыдно, ведь ты был для меня всем... но то, что ты сделал, пиздецки меня расстроило, Так что не трать время, которого у меня нет, и не пытайся заставить меня чувствовать себя плохо, и я могла бы всегда рассказывать всем, как ты появлялся вовремя, но я оставлю эту строчку пустой, потому что этого не было... потому что ты не обращал внимания ни на мою мать, ни на моих подруг, и я наплевала на них всех, потому что я была просто ребенком... ты разрушил все хорошее, постоянно говоря, что тебя не так поняли... присвоил всю меня себе, так просто оставь меня нахрен в покое!