Всего лишь жалкий ягодный крекер

Роберт Грей, он же знаменитый Танцующий клоун Пеннивайз, существо из макромира Маниту, да и просто воплощение нечеловеческий мощи и жестокости сейчас грустно выкуривало сигаретку, сидя на белой скамейке в парке. Парк в Дерри вообще был так себе. Маленький, со старой деревянной площадкой за поворотом, небольшим круглым прудом, вода в котором настолько опустилась, что можно было увидеть вонючих серых блестящих рыб, открывающих свои мелкие рты. Деревьев практически не было. А какие были, уже сбросили последние листки с себя и голые, мрачные и некрасивые стояли поодаль. Роберт вздохнул. Он здесь уже давно. Настолько давно, что, наверное, и не помнит, когда появился тут. Единственное, что понял Грей, впервые оказавшись на Земле, так это то, что человеческое мясо просто до одури вкусное, а их страх оказался неплохим топливом, примерно как полный бак 95-го для его красной машины, в которой он, если говорить прямо, вообще-то и не нуждался. Но люди любят выставлять напоказ свое богатство, это Грей тоже хорошо понял. Пустив в воздух порцию серого дыма, он задумался о прелестях человеческой жизни. Ведь, если покопаться в людях получше, и, возможно, прожить столько же, сколько и Пеннивайз, можно было составить нехилый такой списочек классных людских прибамбасов. Компьютер, канализация, интернет, много других разных технологичных хреней, изолента, в конце концов. Им не чуждо удовольствие, которое они умеют получать и получают разными способами, предпочтительно сексом, курением, алкоголем или наркотиками. И люди эволюционируют. Не всегда в лучшую сторону, конечно, но это происходит. И вот сейчас они дошли до такой точки развития в их существовании, которую можно было назвать одним словом — пиздец. И это Грею тоже удалось понять, примерно лет так шестьдесят назад, когда на его запястье внезапно проступил до невозможности мерзкий красный круг. Просто круг. А еще позже, рассматривая это нововведение на своём теле, Роберт по телевизору узнал, что с помощью экспериментов длиной в несколько поколений, люди научились связывать человеческие жизни при рождении. Как будто Грею это было нужно. Умирал он без человека, с которым бы мог разделить свою жизнь, черт побери! Если короче и понятнее, то этот дебильный круг на запястье должен будет привести Пеннивайза к его соулмейту. Так вроде люди называют это дерьмо. На самом деле у Роберта была возможность уйти. Свалить нахрен из этого мира и жить себе на одной из миллиарда других планет, ничуть не хуже, но он этого не сделал. Более того, он остался здесь и жил. Нет, ну вы будете уходить на холодную улицу из тёплого дома, где есть все: изысканная, даже единственная подходящая сладостная пища, подпитка в виде чувства страха, всевозможные прерогативы? Ответ очевиден. Пеннивайзу здесь нравилось. Нравилось, потому что было удобно. Потому что он здесь себе все обустроил. А гадское тату на руке можно и перетерпеть. Выкинув окурок на дорожку из мелкого песка, Роберт вздохнул и откатал рукав левой руки. Он перестал ждать лет так сорок назад, когда понял, что у него соулмейта не будет. Вероятнее всего этот странный круг появился на нем только потому, что Роберт долго, слишком долго был в этом до ужаса безобразном человеческом теле и почти стал человеком сам. Он пил кофе по утрам, человечину уже не сжирал, брызжа слюнями, где-то там, в канализации, а хранил в морозилке в пакетах, не страшил детей, чтобы впитать в себя, как сухая губка влагу, их тягучий страх, а лишь по мелочам припугивал на ночных улицах. Возможно, еще год-другой и он будет читать газеты, залипать в телефоне и кряхтеть о больных суставах. Он даже видоизменил его. Внизу к кругу ему подрисовали ниточку. Теперь это вроде бы шарик. А Роберт любил красные шарики. Задумавшись о всей этой ерунде, Грей не сразу понял, что на него смотрят. Отвлекшись от рассматривания татуировки, Роберт быстрым движением закатал рукав обратно и непроизвольно усмехнулся. Маленький мальчик со смешной каштановой макушкой, весь чумазый на личико, словно только что вылез из лужи, в смешной синей шапочке с помпоном, в джинсах и тёмной курточке стоял напротив него, сжимая в одной руке жалкий бумажный пакет. — Дь-дяденька, вы это б-бросили? — заикаясь, спросил малец, смешно поправляя шапочку и указывая на сигарету. — Ну, предположим, что я, — Грей снова усмехнулся и облокотился на спинку скамейки. — Т-тогда выкиньте, п-пожалуйста. — И куда же, маленький мой? — Туда! Мальчик указал пальцем на небольшой железный бак справа от Грея, который он, честно говоря, даже не заметил. Клоун цыкнул. Не то, чтобы он выступал за Гринпис, но и свиньёй не был. Просто из «потому что». — Ох, ну если ты так просишь, — поднявшись, Роберт что-то пробубнил, наклонился, поднял окурок и выкинул его в мусорку, снова усевшись на скамейке. — Доволен? Мальчик улыбнулся. Вообще он был довольно очарователен. Тоненькие пальчики, худые ручки, заметные даже под курткой, чистые шоколадные глазки с длинными ресницами. Сожрать бы, и не пожалеть даже. Сам не заметив за собой, Роберт наскоро облизнулся и сглотнул. Но это заметил мальчик. Подойдя к Грею, он сосредоточенно стал шарить рукой в бумажном пакете и выудил оттуда ну очень подозрительное, при других обстоятельствах даже опасное к употреблению, кругленькое печенье отцветшего кирпичного цвета. — И что это, а, мелкий? — смотря на печенье с выражением лица «господи, оночто, пережиловойну?», Пеннивайз громко хмыкнул. — Это? Это к-крекер. Мне п-показалось, что вы г-г-голодны, и я д-даю вам свой ягодный крекер. — О, это безумно здорово, но, прости, вынужден… Внезапно Роберт задохнулся. К его легким резко перекрылся поток кислорода, в глазах потемнело. Если бы он сейчас не сидел, давно бы рухнул на землю, потому что тело его ослабло, и он впервые почувствовал себя куском желе, не способным двигаться, не способным дышать, не способным смотреть. Наверное, так чувствуется смерть. Или беспомощность. Впрочем, это вполне себе равносильно. — Дь-дяденька, что случилось? — мальчик, видимо переживая, коснулся ручонкой его пальцев и запястье Роберта пронзила жуткая боль. А через секунду ее не стало. Как, впрочем, и других объективно неприятных ощущений. — Да ничего, малыш, ничего, — выровняв голос, сказал Грей и даже несколько раз прокашлялся для уверенности и снова посмотрел на мальчика. Он? Серьезно? У кого-то охуительное чувство юмора, как оказалось. Матурин сдохнет от смеха, если узнает. — Скажи пожалуйста дяденьке Роберту, как тебя зовут? — М-мама сказала мне, что я не д-должен говорить н-н-незнакомцам свое имя. — Конечно, она правильно говорит, но я не незнакомец, меня зовут Роберт Грей, давай и ты скажи мне свое имя, и тогда мы познакомимся верно? Еще совсем чуть-чуть, еще немного, и Пеннивайз не выдержит, его голос сорвётся на низкий пугающий рык и он утащит парнишку. Утащит, и лучше бы всем верующим в радиусе километра уйти нахрен. Нужно успокоиться. — Н-наверно. М-меня зовут Билл. Билл Д-денбро. Н-но мама зовёт м-меня Билли. — Отлично, Билли. Теперь я тоже буду тебя так звать. Какой ты маленький, сколько тебе? — Я н-не маленький! М-мне уже одиннадцать! — О, чудесно, осталось совсем немножко. О нет, нужно срочно уходить. Как работает это дерьмо, было непонятно, но Пеннивайз уже хотел завалить этого мальчишку. То ли потому, что он как-то по-особому реагировал на появление своего соулмейта, то ли потому, что долго ждал, но это был факт. Факт, ярко и больно бьющий по желанию Грея. — Немножко д-до чего? — Билли заглянул в глаза Роберту и испуганно охнул, отбежав от мужчины, потому как глаза клоуна снова стали дикими. Яркими янтарными. Глазами жестокого убийцы. Убийцы, который хочет. Хочет этого маленького славного мальчика одиннадцати лет среди бела дня в парке. — До того, как я трахну и убью тебя, Билли. Пеннивайз со скоростью света вскочил со скамейки и схватил Билли за левую руку, откатав рукав. На нежной тоненькой коже черными чернилами было выведено «Ты милый». Билли закричал, дернулся, уронив под ноги Роберту пакет с этими, будь они трижды, крекерами, и убежал. «Самый милый. Мой» — подумал клоун, чувствуя, что не сможет ждать еще целых семь лет. Не сможет.