Всего лишь жалкий ягодный крекер

Матурин сидел на крыше высотки вместе с Греем. Его облик представлял собой мужчину лет сорока с небольшой сединой на густой бороде и чуть на волосах, которая серебряными нитями отливала в свете огней города где-то там, внизу. Они решили не обсуждать облик друг друга, так как Грей постоянно усмехался по поводу двух золотых зубов Черепахи, а Матурин подстегивал его «слишком впалыми скулами и дистрофическим видом». Когда потоки язвительных слов со временем себя исчерпали, существа из макромира решили вести себя по-взрослому. Относительно хоть немного. — Я знаю, что у тебя появился соулмейт, Маниту. Это не новость. — И ведь у тебя же был. Да сдох, если я правильно помню, лет так тридцать назад. — Умер. — Оу, какие мы нежные. Хватит искажать словами факты. Его нет. Люди не долговечны и одноразовы. Скучные, одним словом. — Он любил меня, — упрекающе сказал Матурин, смотря вниз. Они выбрали невысокое здание. Под тридцать этажей. Черепахе было в падлу тащить свой зад в Дерри, а вонючий Оклахома-Сити, типа, идеально подходил. Два существа сидели, свесив ноги с бетонного выступа тупо просто. Потому что встречаться в кафе скучно. Дома — еще скучнее, а в парке слишком банально. Они бы еще цветочки друг другу подарили при встрече. — Да что ты? Он? Да тебя? Он вообще знал, что ты такое? — Да, знал. У Грея слегка округлились глаза. — И любил? Может, ты еще и похоронил его, а после на отпевание сходил? — Да, почти так. Роберт чуть отодвинулся от Матурина, пробурчав что-то про заразность филантропии и альтруизма. — Ну, а твой? Какой он? Или она? И что ты собираешься с ним делать? — Мелкий пиздюк двенадцати лет. Билл Денбро. Совсем еще малыш. Матурин расхохотался так сильно, что чуть не упал. — Да ты у нас великий совратитель малолеток! — Мне законы этого мира не писаны, ты же знаешь, Черепаха! Захочу — трахну его прямо сейчас. — Да. Верно. Но ты этого не сделаешь, Грей. — И у меня к тебе главный вопрос, — Роберт взглянул в глаза Матурину и свёл брови на переносице. — Какой же? — Почему? — Потому что ты не сможешь. Он — твоя пара, и в твоих инстинктах появилось кое-что новое. Защищать его. От всего, в том числе и от себя. Если ему будет плохо — плохо будет и тебе. — Ну и что за херь такая? — зло пробубнил Пеннивайз, поняв, что сожрать Билли у него не выйдет. А жаль. Глазки бы пошли на десерт. — Потому что так это работает. И знаешь, когда твой соулмейт умирает, ты чувствуешь, что умираешь тоже. Тебе очень больно, очень плохо, очень холодно. А когда он уже умер, в душе ужасная пустота, как будто сразу потерял все свои силы. И ты понимаешь, что больше его не будет. Больше никого не будет, похожего на него. Грей плотно сжал губы. Он вдруг представил, как этот малыш умирает где-то там, далеко от него, а Пеннивайз корчится от боли, разделяя со своим мальчиком последние секунды жизни. А после хоронит. Потому что очень больно. Потому что, блядь, филантропия, видимо, передаётся воздушно-капельным. — Знаешь, мне идти надо, — негромко сказал Грей и встал с края, спустившись на горизонталь крыши. — И куда ты? — саркастически бросил ему вслед Черепаха. — Утюг дома не выключил, тебе что? — огрызнулся Пеннивайз и уже дернул ручку железной двери, как вслед ему донеслось тихое «береги его, Маниту». ~ Пеннивайз никогда еще не был так смущён. Вернее, он был смущён впервые в своей жизни и в первую же секунду этого чувства сначала подумал, что умирает. Он залез через окно в комнату Билли сегодня ночью, прошёлся тихо по его маленькой комнатке, посмотрел на детские рисунки, остановился около его кровати, где Денбро безнадёжно мило посапывал, и осторожно достал из-под одеяла его ручку. Он не ошибся. На ней было написаны именно те слова, которые он прочитал тогда. «Ты милый». И клоун представил, как говорит повзрослевшему мальчику эти слова, как он краснеет, как чертов рак и как несколько раз кашляет, потому что почти проглотил язык от услышанного. Бережно укрыв плечо Денбро одеялом, Грей коснулся пальцами его тёмных прядей, шёлковых каштановых волос, и подумал, что это маленькое и по людским, и по его, клоунским меркам, существо, заставило его буквально урезать сразу все свои возможности, круто перевернуть свою жизнь, отказаться почти от всего, и сейчас залезать в окна как сраный принц людских сказок, только для того, чтобы потрогать волосы Билла. «Пристрелите меня, чтоб не мучался», — подумал Пеннивайз и, перестав гладить ребёнка по голове, уже собирался уйти, как вдруг маленькая ручонка его соулмейта коснулась его рукава и сильно его сжала. Испугавшись, что он проснулся, Роберт уже было, хотел исчезнуть, но посмотрев на мальчика, понял, что тот еще спит. Просто он не хотел, чтобы Грей уходил. Тут и настигло чувство смущения. Он не ушёл. До самого утра, пока солнце не встало, клоун не покинул комнаты соулмейта. Он держал его за руку и тихо вздыхал, а когда мальчик заворочался и стал просыпаться, неслышно растворился в воздухе, уже не так сильно ненавидя свой красный шарик на запястье.