Тропою жизни

      «Не бросай ее… поклянись могилой отца, что защитишь».       Едва амазонка отворила дверь и решительно шагнула вперед, вступая на священный круг и вручая себя воле богов, как казавшаяся доселе хорошей мысль, привести незваную беглянку под суровый и мудрый взор королевы, заметно потускнела и стала выглядеть удивительно нелепой. А в животе появился и рос морозный узел, от которого хотелось зарыться головой, как в детстве в гиматий отца, и спрятаться, отгородиться от целого мира. И удивительно чужим и хриплым казался ее голос, произнесший священное приветствие королеве-матери.        - Да благословит Фрейя матерей и дочерей, осветит путь домой, и укроет Артемида от происков врагов и дарует долгие годы, моя королева, - склонила голову Габриэль, произнеся древнюю как этот мир клятву.       Ответом ей послужило молчание, становившееся постепенно густым и тяжелым. Гостьи племени, северные амазонки, со сдержанным любопытством смотрели то на Габриэль, то на беглянку. Габриэль молила старых и новых богов, чтобы Милоса, наконец, промолвила хоть слово, пусть не приветственное благословение, принятое еще первой праматерью амазонкой, а последнюю брань. Но королева продолжала молчать.       Несмотря на то, что в волосах Милосы давно поселилась густая седина, а тело утратило юношескую сноровку, она не перешла той необратимой черты, когда наступает старость, и право вождя пора вручать дочери. Она пережила многое в своей жизни, и перенесенные испытания отразились в тонкой ниточке сжатых губ и суровой складке, появившейся на лбу. Милоса не изменила своей натуре и предпочла облачиться в шерстяную рубаху, поверх которой находился плетеный кожаный доспех, а на тяжелом воинском ремне висели широкий боевой нож и меч-спата. Много оружия пришлось перенять и воинского умения у лютых врагов, как старых, так и новых.       Милоса молчала, лишь скользнул ее страшный в свой пустоте взгляд по Габриэль, скользнул и задержался на Ирме, мигом став внимательным и цепким. Та пыталась казаться спокойной и невозмутимой, дескать, видали и не такое, что там суровому взгляду вождя.        - Сегодня названая дочь моего народа и моей королевы привела гостью на порог дома Советов, - затянувшееся молчание прервал резкий, похожий на удар хлыста, голос Веласки.       Ирхмилд вздрогнула, что не укрылось шального взгляда барда. И в сознании заворочалась, закопошилось с новой силой сомнение. Какая-то бесплотная мысль билась где-то в глубине сознания, билась, чтобы обрести облик, но все тщетно.        - Наверно, нужда была крепкой, раз пришлось прервать священный Совет, осененный знаменем Богини, - яд сочился из слов Веласки.       Рожденная амазонкой и выросшая в племени амазонок, она была полна лихой силы и ярости, считала побег из прародины Эллады величайшим позором в жизни своего народа, но большим позором и наказанием богов для нее стала необходимость подчиняться чужестранке. Веласка делила невзгоды и беды с рядовыми амазонками, невзирая воины ли те или мирные женщины. Вечно юная Артемида наделила ее статью и животным магнетизмом; темные длинные волосы она собирала под кожаный обруч с рунами защиты на манер германских женщин, а перед боем или охотой заплетала в тугую косу, облачена она была в ставшими традиционными шерстяные штаны да тунику, поверх которой надела кожаный плетеный панцирь. Невольно рядом с ней Габриэль ощущала себя худородной замарахой.        - Я глубоко признательна за оказанное почтение и уважение, и меня глубоко печалит мысль о том, что в канун воскресения жизни, я стала вестником дурного, - Габриэль пыталась звучать спокойно, но ее глаза будто бы магнитом притянуло к Милосе.       «Ты навлекла проклятие на мой народ».       «Если бы я могла изменить волю богов и не приносить дурные вести».        - Но кого просить о помощи и кому рассудить беду, если не лучшим дочерям нашего племени и северным сестрам, да осветит Богиня их тропы и пошлет богатый приплод скоту, - произнесла Габриэль, выразив почтение гостьям, которые с немалым любопытством взирали на происходящее действо, кутаясь в меховые накидки.        - Что за гостью привела Богиня к порогу нашего дома? – наконец, глухо промолвила королева.        - Меня зовут Ирмхилд, я дочь Хродгара Хитроумного, главы рода Берингара, - начала беглянка, голос ее в начале дрогнул, пытаясь скинуть и не свалиться в сиплый крик, а потом выровнялся и звучал сильно и ровно. Она говорила, как истинная дочь вождя, сильно и властно, с осознанием силы.        - В нашем племени принято славить женщину, давшую тебе жизнь, - в голосе Милосы мелькнуло и почти сразу исчезло любопытство.       Габриэль во все глаза смотрела на амазонок, собравшихся вершить волю Богини на Совете, стараясь уловить не эмоцию, а даже ее тень. Светловолосая амазонка помнила, как наставлял отец. Наставлял не слушать слова, ведь те всего лишь праздничные ленточки в руках танцовщиц, которые увлекают и уводят прочь от истинных намерений. А правда, она сокрыта под пеленой, и распознать ее непросто, нужно увидеть за едва заметной усмешкой, улыбкой и показном спокойствии, когда нервозность и страх текут в мир через пряжку ремня, которую нервно теребят пальцы или в беспокойном покачивании ногой. Понимая и чувствуя это, можно совершить невероятное.       Габриэль умела читать души людей.       Ирмхилд продолжала говорить, поведав все-все: и как отец понуждал ее к ненавистному браку, и как решилась она на побег из дома, от материнской ласки да защиты отца и братьев, и как те, ринувшись в погоню, настигли, и случился бой, и пролилась кровь. Не забыла она и про милосердие Габриэль, пощадившей и отпустившей мальчишек…       …молчание.       И добрый десяток воинов смотрел на нее. Габриэль готова была спорить с самой Богиней, они осуждали, виданное ли дело, милость к врагу в бою.       Она старалась выглядеть сдержанно, как подобало принцессе, но взгляд поневоле тянуло к северным амазонкам, а то, что две молоденькие девушки, сидевшие по правую руку от Милосы, таковыми являлись, сомневаться не приходилось. Она из них сероглазая, с острыми скулами, все время куталась в меховой плащ, и выглядела до того слабосильной и не способной удержать меч или копьецо в руках, что, к своему стыду, Габриэль подумала, случись драка, в живых той остаться удалось бы лишь чудом. Вот тебе и худосильный вождь, которому нужна приближенная по-сестра, способная быть щитом и мечом своей госпожи. Такой и являлась вторая амазонка, ее длинные русые волосы стягивал кожаный ремень, и была она облачена в кожаную куртку, подбитую мехом, штаны и сапоги, и выглядела сытой и сильной.        - Богиня завещала давать защиту и приют любой женщине или девушке, что попросит амазонку, - голос северной амазонки, которую Габриэль про себя назвала первой, звучал негромко, но словно лютый мороз пробирал до костей. – Да будет чтим тот дом, под очагом которого свято соблюдаются законы предков. Эти слова, полные легкой усмешки и одобрения разбили корку льда, которая, казалось, выросла перед Габриэль.        - А еще Богиня наказывала биться до конца и не давать пощады врагу, - послышался резкий голос Веласки. – Истинная амазонка не боится и не бежит от врага. Звуки боя волнуют ее сердце и бередят кровь. Ее душа радуется.        - Так-то оно так, - кивнула Габриэль, потирая пятерней лоб из-за так некстати появившейся тупой боли в висках. – Верно ты говоришь о воинской славе и храбрости, но разве порадует богов, если мы уподобимся обезумевшим зверям и будем рвать слабого? Разве такое сотворит истинная амазонка?        - Что? Что ты говоришь, глупая женщина? Богиня, верно, помутила твой разум, - раздался лающий смех Веласки, глаза которой потемнели от нахлынувшей ярости и презрения. – Тебе ли, приблудышу, говорить о душе истинной амазонки?        - Богиня видела, как появилась первая амазонка, и была она пришлой, из мира мужчин, так же как и следующие амазонки. Женщины уходили от тягот дурной жизни и находили лучшую долю под кровом первых амазонок, - ответила Габриэль, сумев отбросить в сторону усталостную дурноту.       Она хотела сказать иное. Хотела напомнить Веласке, де, приблудыш и стала первой принцессой амазонок, сумев остановить кровавую жатву войны. Но не стала. Знала Веласка это, помнила и ждала именно этих слов, чтобы взорваться и бросить вызов, требуя суда Богини. Иначе было не лишить Габриэль титула.        - Ты отпустила врага, виновного в смерти твоей нареченной! – глухо рычала Веласка, вскочив со скамьи.       И будто бы погруженная в дремоту сидела Милоса, смотря куда-то в пустоту почерневшим от ярости взглядом, не реагируя на свою приближенную охранительницу и продолжая неслышный и невидимый другим амазонкам разговор с Габриэль.       «Я не могла погубить этих детей».       «Взявший в руки оружие должен быть готов умереть».       Три весны назад она зажгла погребальный костер своей дочери, с неимоверным трудом подавив животное желание взойти на него следом. В груди Милосы поселилась тяжесть, словно бы черное и липкое нечто давило, не давая дышать. Много лет она правила амазонками Эллады железной рукой, ходила в походы, окруженная гвардией из личных по-сестер, билась храбро, хлебала из общего котла и все напасти делила на равных. Милоса вернула былую славу своему и многих сестер из плена дальних земель к родному очагу.       И казалось Габриэль, что губы королевы шевельнулись и изо рта будто бы вырвались запретные слова.       «Забери тебя Хель».        - Я принцесса амазонок, - Габриэль смотрела прямо на Веласку, готовясь к непоправимому, - и священное право, завещанное мне богиней, гласит, оберегать и хранить детей моего народа. Взятое в руки оружие не делает ребенка воином.       Не стала говорить Габриэль и о том, что дурной это был знак, проливать кровь в канун весеннего равноденствия, хорошо понимая, добрая половина Совета, спала и видела ее уничтожение. А сторонников у нее было чуть больше, чем мужчин в жизни Артемиды.        - Я стала частью племени три зимы назад, - раздался резкий голос, и Габриэль невольно вздрогнула. Буря началась там, где она ее не ждала. – Я родилась и выросла в союзе пяти родов, который называли Квадами, - рослая и широкоплечая амазонка вскочила с немыслимой прытью и показалось, лишь мгновенье, и та кинет свой топорик в принцессу. – Часто мы ратоборствовали с Маркоманами. И клянусь подолом Богини, уж лучше бы я перерезала как можно больше глоток этих сучьих детей, чтобы потом видеть, как они давят и садят на копья моих сыновей и дочерей.       Габриэль закрыла глаза и с трудом подавила желание схватиться за рукоять меча, кляня себя на чем свет стоит. Вот уж словно глупый кеклик попалась в примитивную ловушку. Хотела беглянку выспросить тщательно, чтобы Милоса и остальные члены Совета вызнали утаенное Ирмхилд. Да только позабыла, какой резон начинать задушевную беседу, если тебя изначально не хотят слушать и выискивают дурное.        - Довольно, - раздался глубокий голос светловолосой амазонки по имени Эфини, полной силы, в том возрасте, когда уже пора учить свою дочь владеть мечом да луком. Только взгляд у нее был женщины, которую крепко побила жизнь.        - Что такое, Габриэль, - взвизгнула Веласка, аж подпрыгнув на месте, чем-то напоминая лесную кошку, - мамочка пришла на подмогу!        - Да как ты… - рыкнула Эфини.       И тут хижину наполнили женские крики. Словно стая сердитых нырков женщины пытались перекричать друг друга, размахивали руками, даром, что кровь не пытались пустить. Но в паутине гомона и визгливых криков Габриэль увидела, как зло скривила губы Милоса, наблюдая за сварой, как весело смотрела на них худощавая северная амазонка, сжимая кинжал, символ власти, и растерянно переминалась с ноги на ногу, словно бы готовясь к прыжку, Эфини. И будто бы в болезненной дреме дернулся краешек губ у Ирмхилд. И будто бы полуденный удар рынды прозвучал голос Милосы:        - Довольно.       Это только в сказках и преданиях вожди справедливы, ведь за ними стоят боги. Но случается, что и боги, не помогая, молчат, и суровая в своей неотвратимости правда сменяется ложью. Так случилось и на этот раз. Габриэль стояла перед Советом, ощущая только одно желание, убежать как в детстве и спрятаться от насмешек и жалости.       Да, Габриэль умела читать души людей. Только толку от это было мало.

***

      Эфини была зла. Габриэль могла судить по нервно барабанящим пальцам по краю стола, легонько прищуренным глазам и сжатой челюсти с такой силой, что желваки ходили. Габриэль хотела что-то сказать, чтобы снять нити напряжения, опутавшие ее хранителя трона, но не решилась и продолжила бездумно рассматривать стены и потолок хижины. Добротные это были стены, сложенные из бревен, без лишних украшений и резьбы, дабы ничего не могло смутить разум совета амазонок.       Стража, две крепкие, с волосами цвета каштана, амазонки, облаченные в туники и плащи, вытканные из длинновечьей шерсти, подбитые нехитрым мехом, у каждой на поясе висела спата, скучала у двери, время от времени бросая на них заинтересованные взгляды.        - Ты хоть понимаешь, что теперь будет? Ты проявила слабость. Ты дала не повод, а серьезную возможность усомниться в твоей необходимости. Клянусь ланью Артемиды, да я сама усомнилась бы в тебе… - Эфини говорила едва ли в полголоса, умудряясь звучать удивительно спокойно и хладнокровно, так что их беседа выглядела как обычный совет принцессы амазонок и хранителя трона.        - Я не желала того боя. Да и не бой это был, а базарная драка. Порезали мальчишек словно гусей в праздник весеннего равноденствия. И пролитая кровь мне не доставила ни толику радости, - Габриэль старалась говорить, пытаясь подражать спокойствию другой амазонки и в который раз желая обладать подобным самообладанием.        - Ты правда не понимаешь? – на мгновение прикрыла глаза Эфини, дабы погасить вновь полыхнувшую злость внутри. – Ты принцесса, вторая в племени после Милосы, а допустила…       Допустила. Габриэль молчала, понимая, что возразить нечего. По ее вине случилась смерть, и молодость, сильная и смелая, осталась лежать бездыханной, припорошенной жухлой листвой и травой. А на душе было так гадко, что не описать словами.        - И что теперь делать? – жарко прошептала Габриэль. – Девчонка не так проста, на вопросы как заяц петляет да уводит, уводит.        - Что уводит? – коротко хмыкнула Эфини, поднявшись со стула и внезапно выглядя очень уставшей. – Приукрасила маленько, так это чтоб приняли да не гнали.