Тропою жизни

      Голос плыл, растекаясь по равнине, перекатываясь за холм и таял где-то в глубине леса. Это был зов, полный затаенной тоски и силы. Он мягко шептал, не затихая ни на миг, казалось продолжая ровно течь, не сбиваясь с только ему ведомого ритма. Зов неспешно протек по жухлой траве, мягко перекатился через отлогий берег и окунулся в мутную воду, полную наносов.       Звала женщина, как когда-то делала ее мать и мать ее матери и много поколений женщин до этого. Песнь ее не имела слов. Был только призывный глас. И вот Атери умолкла на мгновение, а затем поднесла к губам небольшой буккехорн. Вслед нежному призыву полетел низкий гудок.       «Наши сестры, живущие в полночи, - хмурилась Тереса, - владеют особым искусством – призывать скот».       Ответом ей послужил смех Габриэль и вопросительная улыбка, мол, и как же такое возможно, разве что магия какая. Хотя оно и верно, в землях полночи племя их сестер владело особой магией, и таких женщин называли шаманками.       «Это не просто дар, а дар и искусство, - Тереса сумела улыбнуться, а между бровей поселилась хмурая складочка. – Я была однажды в тех землях, когда-нибудь и ты увидишь…»       И Габриэль смотрела, жадно запоминая малейшее движение и звуки, которые будили внутри нее запретные воспоминания и потаенную тоску.       Фыркая и переступая не спеша, к Атери шли лошади, невысокие и мохнатые, особой породы, которая только и могла выжить в суровом краю. Караковая лошадка добралась первой и сразу же доверчиво потянулась к амазонке, выпрашивая лакомство. А потом подошли и другие. Амазонка одарила вниманием и лаской каждую, какую добрым словом, другой легонько всполошила гриву, а вот караковой, что была ее собственной, а стало быть, и любимицей, достался небольшой сухарь.       Габриэль сколько себя помнила относилась к этим большим, сильным и полным грации зверям с опаской, толикой уважения и недоверием. Как-то когда она была малышкой, только сносно научившейся ходить, а говорить, по словам матери, она наверняка начала еще в утробе, отец посадил ее впереди себя на смирного коня, которого использовали для работы в поле. Тут бард невольно улыбнулась воспоминаниям, а потом поежилась, кутаясь в шерстяной плащ. Окончилось то знакомство с лошадьми бесславно. Будучи малышкой, она решила, что большой и страшный зверь унесет ее в неведомые дали из родного дома.       Теперь же она дивилась, как легко, особым пением, Атери созвала лошадей, а те словно обученные гуськом шли за ней в деревню.

***

      Габриэль любила праздники. В детстве это означало много суеты и хлопот, когда мама наряжала ее и сестру, собирая их на деревенскую площадь, где выступали бродячие артисты, было много танцев и угощения. Отец в такие дни всегда был в радостно-смешливом настроении, и от него пахло вином, а в дорожной сумке для нее и Лилы находились сладости, а для мамы какая-нибудь красивая безделица.       Амазонки любили праздники и умели чтить богов. Поэтому стоя на дозорной башне, Габриэль не могла не оглядываться на ночную деревню, устало вслушиваясь в долетавшие отголоски смеха, тепла и запахов съестного. Суровая зима закончилась и задули благодатные теплые ветра, сулящие возрождение жизни. А как известно, вековечное чудо пробуждения жизни от смертельного сна лучше всего встречать смехом, радостью и дарами светлым богам, чтобы те не обиделись и благословили скот и землю на богатый урожай.       Амазонки пировали за длинными общими столами, пировали, словно это был последний день мироздания. А потом танцевали до рассвета под нестройный грохот барабанов, иногда сменявшийся звучанием лиры, а затем и флейты. На пиру том выставляли все, что держали в кладовых и погребах, ведь иначе великого праздника не свершить и смерть не посрамить.       Сумерки сгущались, и вечернее солнце закатилось за горизонт, оставив после себя последние лучи умирающего дня. Лес потемнел и грозной стеной стоял поодаль, из-за чего казалось, что их деревня на холме, который огибал Осовец, тихий и спокойный сын своей матери Бурной воды, представлял собой отдельный мир. Внизу раздался шум, кто-то неловко карабкался по лестнице на смотровую площадку, и Габриэль с шумом вдохнула холодный влажный воздух, всматриваясь в непроглядную вязкую даль.       Наконец, наверху показалась лохматая голова Амарис. - Принцесса, - выдохнула худощавая амазонка, поклонившись приветственно. Несмотря на свой юный возраст, она была тепло и удобно одета, куртку и штаны из дубленной кожи покрывала грязь. Амазонка тяжело дышала после долгой дороги и прижимала руку к животу, словно боясь потерять драгоценную ношу. - Еле нашла тебя. На площади все почтенные гости, наши северные сестры, королева и весь Совет, - в общем, весь цвет нашего племени, - Амарис, кряхтя, раскладывала содержимое котомки: лепешки, добрый кусок сыра, несколько пирожков, которые наверняка испекла старая Аганис, и кожаную флягу. – Что? Опять прогневала королеву, да ниспошлет богиня ей долгих лет, и тебя сослали в стражу да еще в разгар празднования? Угощайся, - крякнула молодая амазонка, одновременно смачно откусывая пирожок и пытаясь поудобнее усесться.       Габриэль кивнула вместо приветствия, поморщившись, и продолжила таращиться в сгустившуюся темноту, ей не нравилась тяга Амарис отпускать шутеечки про нее и королеву Милосу, но девушка была отважной, ее сильные ноги без устали мерили дорожные версты, а неболтливость и преданность делали ценным соратником. - Ты получила мою весточку? – Габриэль нервно улыбнулась, едва сдерживаясь, чтобы не подскочить и забрать свое. – А то все пироги да пироги… - Приказ выполнен в лучшем виде, сама Луна благоволила мне, - Амарис хихикнула и собралась словно лесная кошка перед броском, собираясь выдать очередную шалость, а потом голос девушки звучал строго и холодно. - Без письмеца не возвращаться.       Габриэль помимо воли хмыкнула, вспомнив, как пыталась казаться холодной и отстраненной, истинной дочерью славной королевы Милосы, когда отдавала приказ своей по-сестре. И вот теперь долгожданный кусочек пергамента находился столь близко от барда, и поэтому та, не дожидаясь приглашения, требовательно протянула руку, заслужив в ответ усмешку. - Что такого важного я для тебя караулила у Суботицы? – прищурила глаза Амарис.       Дрожащими пальцами Габриэль вскрыла кожаную капсулу и извлекла крошечное письмецо. Вот оно. Три года молчания. Три. Каждые три луны она отправляла Амарис на условленное место, в небольшую деревеньку на границе разросшейся империи Завоевателя. Именно там у какого-то то ли дядьки, то ли старого друга Амарис спрашивала о послании от Джоксера. И вот оно случилось.       Вдох. Габриэль жадно втянула ноздрями ночной влажный воздух, а потом прочла коротенькое послание. Трясущимися руками амазонка высчитывала шифр, и когда буквы сложились в единое целое, то на мгновение в глазах потемнело. Выдох. С неимоверным усилием Габриэль сумела удержаться на ногах, схватившись за ограждение смотровой площадки на башне. - Так о чем ныне болтают посетители таверн да базарных площадей? – шепнула Габриэль и выжидающе наклонила голову, прислушиваясь к ритму барабанов и звучавшей песне Жизни.       Амарис была молода, и очевидные душевные переживания принцессы не могли сбить ее с толку и вызвать желание расспрашивать. Придет время, и та сама все расскажет. А пока стоило наслаждаться вкусной едой, разговором и звуками праздника. - Болтают о разном, - молодая амазонка с наслаждением отпила из фляги и походным ножом нарезала сыр. – Угощайся, я утащила немного, жрать страсть как хочу. Только с дороги. И что ты сделала с Эфини? Она сидит там словно россомаха перед броском, того и гляди голову откусит, если прогневишь ее. Схватила меня украдкой да велела тебя сменить, когда королева возложит жертву на алтарь.       Габриэль молчала, зная, что не в меру словоохотливая амазонка расскажет все: что видела, что слышала и даже что ела или о чем думала. Так и вышло. Слава Богине, соратников у нее было мало, но те, что имелись, стоили своего веса золотом. - Так что говорить, слава Богине, в деревеньке той я не первый раз. Тогда-то я боялась каждое мгновение, вот-вот выскочит стража и в кандалы посадит. Ты же помнишь указ Разрушителя, любую амазонку живой или мертвой? Вот и я помню, - бормотала Амарис, со вкусом поглощая нехитрую снедь и жмурясь будто довольная лесная кошка. – Но тем и хороши маленькие заброшенные деревеньки, что владыки далеко, стража – это местные детины, поставленные под копье. Словом, я представилась, как ты и велела, дочерью Герхильда Железное Копье из рода Берингара.       Сразу же Габриэль будто бы наяву услышала низкий бархатный голос и почудился его обладатель совсем рядом, только руку протяни, коренастый жилистый маркоман. - А я-то что, знамо дело, - коротко хмыкнула Амарис и, заметив мягкую тень усмешки на лице своей принцессы, продолжила. – Успела и на небольшой ярмарке побывать, это они так именуют по-ихнему приезд торговцев ко дню прихода Остеры. Мы это называем Анимои. Пиво у них там не очень, а вот каша из ячменя с луком просто дар богов. - В дороге был твой разум или живот? – невольно усмехнулась Габриэль, продолжая крутить в руках крошечное письмецо. – Что торговцы заезжие говорят? Как дела у них идут? Как торговля? - Как-как, - проурчала Амарис и пожала плечами. – Да щебетали, что Афины начали зерно скупать, оливки и весь скот. Ничего примечательного, - амазонка вновь пожала плечами, а потом с хрустом потянулась, разминая уставшие от сиденья мышцы спины. – Только в деревеньке-то что торговцы меняют или покупают? Меха, скот да и какую-никакую нехитрую снедь. А так… шепчут, и вот тут я чуть штаны не испортила, были первые стычки с черепахоголовыми, говорят флот Разрушителя столкнулся на Крите с Птолемеями, - Амарис хмыкнула, и на смотровой площадке повисла тишина.       «Разрушителя, - пронеслось в голове у Габриэль. – Все верно, Разрушитель оков, устоев или как там ее величают? А, дери ее эринии целую вечность!» - Я больше не слышу звуков флейты, значит, песнопения завершены и королева пролила кровь на алтарь Богини, - бросила Габриэль, прерывая рассказ. – Ты останешься здесь, но едва солнце покажется над горизонтом, возьми пару сестер и отправляйтесь к границе… - Но я только с дороги! - Я все понимаю, - вкрадчиво продолжила Габриэль. – Найдите место у главной тропы, так, чтобы вас не видел никто, даже наш патруль. И ждите, сидеть там, - она нахмурилась и беззвучно шевелила губами. – весь следующий день и всю ночь. Чуть что не так, отправишь одну из вас в деревню.       Ответом ей послужило молчание и серьезное лицо Амарис, с которого спало все веселье.

***

      Габриэль устала, на плечи будто бы давила тяжесть всего мира, и хотелось только одного: скинуть сапоги и рухнуть в кровать. И просто спать. Она потерла виски, Эфини велела присоединиться к празднованию, и потому нехотя шагнула в круг света, став частью толпы женщин.       Габриэль шла и казалось, что все вокруг соткано из огненных нитей, перемежавшихся с десятками тел, извивающихся в едином порыве, а сверху наблюдает за ней одной милостивая Богиня.       Никогда не опускай голову, ни перед кем, часто повторял ей отец, как бы ни было худо или страшно. Поэтому Габриэль шла, держа спину прямо и рассеянно соображая, хорошо ли она выглядит, ведь она оставалась принцессой перед своим народом и в глазах богов. Куртку из дубленой кожи Габриэль сменила на легкий плетеный доспех, на тяжелом воинском ремне висел боевой нож длиной в две мужские ладони, а за спиной спата, которую теперь предпочитали амазонки укороченным мечам. Выглядела она ладно и по-боевому, даром, что принцесса не по крови, а по праву наследования.       В центре земляной площади, у подхода к дому Советов, и находились столы королевы, ее по-сестер и гостей с полночи.       Габриэль встала в самый центр и сразу ощутила на себе взгляды десятков женщин разных возрастов, еще большее их число сейчас усаживалось в беспорядке, за столы или просто на землю, в ожидании представления. До нее доносились смешки и громкий шепот, кто-то поодаль горланил какую-то срамную песню, пока певунье не дали кулаком под дых, попросив замолчать.       Говорят, что сложный только первый раз, когда надо совершить невероятное. Габриэль ощущала волнение, ее сердце гулко стучало в груди, слух и зрение обострялись до предела. Вот и в этот раз, где-то внизу живота рождалось теплое ощущение, огонек, стремительно превращающийся в пожар, оставалось лишь дотянуться и схватить искорку, чтобы начать историю. Ее мама, ставшая первым слушателем историй, улыбалась мягко и повторяла, дочка, когда творишь, то надо молить златокудрого Аполлона о помощи, ибо только боги даруют смертным право прикасаться словом к сердцам людей; отец соглашался, но потом говорил, что молить богов оно, может, и правильно, но творить – это тяжело и много трудиться, и боги к такой работе не имеют отношения. Это волшебство иного рода. - Что такое, принцесса? Браги не отлил тебе меда? – хохотнула какая-то амазонка в толпе. - Нет, - послышался смешок с другой стороны. – Фурии схватили ее за задницу, видишь, она и слова вымолвить не может.       Габриэль усмехнулась, такие подначки не имели целью оскорбить или спровоцировать кровопролитие, нет, нисколько. Хороший вождь должен быть хорошим оратором и уметь ответить на любое оскорбление, обратить против сказавшего и высмеять того, не уронив своего достоинства. - Смотрю, Фро щедро наполнял твою чарку пивом, Латгард, - бард подняла свой кубок, призывая всю деревню присоединиться к себе, что и сделала с нестройным дружным хохотом пара сотен женщин. – Пришел час почтить доброй историей богиню Луну и матерь нашу землю, дающую жизнь, пусть знает светлоокая Исида, ее лодка найдет с деревне амазонок достойный прием. - Твоя правда, принцесса, - кивнула в ответ статная русоволосая женщина и залпом выпила чарку пива. – Расскажи своему народу о ваших богах, оставивших вас на землях Эллады. О прекрасной пеннорожденной Афродите и о спутниках ее, диковинных рыбах, дель… диль… - Дельфинах, - гоготнула, сидевшая рядом, Латгард, и хлопнула ту по спине. – А вот тебе Фро явно дал слишком много своих даров. Принцесса, расскажи добрую историю о первой войне с вашими диковинными соседями, порождениями Локи, кентаврами.       Бард с улыбкой слушала пререкания амазонок, не смешиваясь и давая возможность настроиться на нужный лад. Негоден бард, который не умеет читать души слушателей и не понимает, какая история надобна на празднество и почтит богов, а какая лишь всколыхнет в сердцах темные думы. Негоже было петь о кентаврах, ибо слишком много боли и черных воспоминаний осталось после их уничтожения, ставших не просто добрыми друзьями и соседями амазонкам, но и возлюбленными. Ведь как оно бывает, там, откуда уходит ненависть, поселяется дружба и может посетить любовь.       Нет, решительно мотнула головой Габриэль, никаких войн и смерти. И тогда, словно белая вспышка на грозовом небосклоне, появился образ сегодняшней истории, которая и могла порадовать каждую женщину, молодую и старую, на праздничном пиру, могла тронуть тончайшие сердечные струны беглянок из полыхнувшей Эллады и лишних в своих племенах германок.       Ответ пришел неожиданно, но, как и ожидала Габриэль, сердце шепнуло, подсказывая, как начать. - Песнь моя о двух братьях, что грудью заслонили жизнь от всепожирающей тьмы, - выпрямилась Габриэль, вспоминая легенду кочевого народа из земель дня.       Она говорила негромко, но голос барда долетал до самых дальних уголков площадки, увлекая и притягивая женщин, зажигая огонь внутри и пробуждая… желание творить. Это была легенда о молодом мире, когда тьма не знала границ, а людской род не распался на народы. И тогда матерь земля, желая освободиться от ненасытного мрака, произвела на свет двух сыновей, лицом единых. В битве великой они вырвали матерь землю из объятий безмерного мрака, но один из них получил ужасные раны, а другой, не желая расставаться с любимым братом, собрался отправиться во тьму. Тогда же робкий свет, восхищенный мужеством и любовью братьев, славных всадников, вознес их на небо и поставил вечными стражами. Так и повелось с начала времен два брата-всадника ходят по небу круг друг за другом, неся вечную стражу. Чтят люди обоих братьев, но тот, что несет в руках день, конечно, любим более. А встречаются они на смене дня и ночи, тогда люди и видят их братские объятия – восходы и закаты. И нет ничего краше их.       Габриэль умолкла лишь на пару мгновений, чтобы дать возможность осознать женщинам, принять и пропустить через сердце нехитрую историю. И судя по заблестевшим глазам у некоторых амазонок, вспомнивших своих потерянных близких, взирающих на них с вечной горы или Валгаллы, барду удалось прикоснуться к душам слушателей.       Габриэль медленно выдохнула. Каждое вступление напоминало пусть по тонкой струнке, когда удавалось отложить на краткое время душевные горести и заботы и вытащить давно забытое чувство ожидания чуда, когда каждый человек испытывал щемящее чувство в груди, непонятную тоску в череде серых дней, наполненных тяжелой работой. И тоска та уходила в тень на недолгое время, оставляя место ярчайшему свету. - И вот решающая схватка за тепло и жизнь, - решительно начала Габриэль новую историю.       Лукавый зимний дух не может уйти просто так, он всегда сражается за свое мертвое царство, то силой идет, то хитростью взять пытается. Люди на стороне тепла и жизни, ведь рождены были созидающим теплом, поэтому долг амазонок, как и любых других праведных народов, хоть сколько-нибудь чтущих богов, поддержать жизнь. Поэтому и длится празднество всю ночь, да по обычаям костры жечь надобно высокие, пить много да петь громко, смеяться жарче, ведь лишь так возможно поддержать саму жизнь.       Много историй Габриэль поведала в ту ночь, желая остановиться, но понуждаемая криками продолжать. Она говорила о жизни и смерти, о бессмертной любви и долге, и не было в тот момент человека счастливее.       Озаряемая яркими всполохами костров, ощущая, как по жилам течет хмель, а внутри живота расползается благодатное тепло, бард взглянула на Эфини. И впервые за долгое время Габриэль увидела одобрение от хранителя трона.       А где-то вдали начинался новый день. Робкое солнце, только набирающее силу жизни, предвещая приход тепла и лета, выглянуло из-за деревьев. - Будем жить, - тихо произнесла Габриэль и благоговением посмотрела на небосклон, щурясь при виде Лика Богини.