Wieniec z róży

Часть 1. Испытание Силы (Глава 1. Деревня Бляховня)

- У, скотина тыш гаденая! – ругался владелец маленького двора, размахивая дырявой тряпкой, в которой подохла уж дюжина мух, страшно затухнув среди въевшихся хлебных крошек. Он жутко потел, огромная морда лица краснела от гнева и активных движений. В который раз замахнувшись, он шлепнул тухлой тряпкой, аккурат по лицу молодого человека, что вывалился на разворошенную копытами стылую землю, едва держа портки на бедрах. – Ты пошто мне девку попортил, сука горластая! - Папинька, - причитала девка, стягивая завязки на вороте рубахи. Она была округлая, лицо явно пошло в «папиньку». - Да как же, попортил, «папинька», - вторил возмущенной девушке молодой человек. – Зашел на давно зажжённый огонек! Трактирщик побагровел, костяшки его толстых пальцев побелели так сильно, что кажись, если парень сию секунду же не подберет свое шмотье, то получит кулачищем меж глазенок. - Папинька, виновата я. Пригляделся мне певун, ох как пригляделся! – взмолилась дочка. Крутые немногочисленные зубы трактирщика скрипнули. - Анка, поди прочь! – дернулся, перевел взгляд на распластанного певуна. – А ты, трубадур, шоб носа не казал своего боле. Ишь, тебе ляху козлиную, а ты мне свою жопу петушиную… Ух! Вон пшел! Дверь с грохотом закрылось, а за ней причитания и девичий лепет. Лютик поднялся с сырой земли, чувствуя, как запачкал в холодной грязи свой голый зад, которым лихо летел из трактира. - Тоже мне… Ляха козлячая, утопец и то посочнее будет! – бубнил поэт, стараясь очистить свои портки от налипшей грязи и конского навоза. Он долго еще бубнил о качестве напитков, о местной аудитории и отработанных грошах. Его золотой костюм был попорчен, а к слову – костюм-то для выступлений! Да и вообще, в целом он оказал великую честь его свинке! Где она еще найдет такие прекрасные гены, если вдруг понесет. В чем Лютик усиленно сомневался, учитывая то, как вела себя Анка и как ловко орудовала своим ртом. Разговаривает она с набитым ртом в разы лучше, хотя, какого образования ждать от деревенских баб. Лютик застегивал кафтан, ловко управлялся с пуговичками на штанах, так элегантно подчеркивающих его талию и скрывающие мягонькие бока, которые он нагулял к зиме. - Какой отврат… - вздохнул Лютик, поднимая свою шапочку с неизменной эгреткой. С некогда красивого пера капала серая жижа. Лютик поморщился и отбросил в сторону шапочку. Пособирал вещи в небольшую походную сумку и, окинув взглядом, не обнаружил своей драгоценной лютни. – А это уже совершенная наглость! Уважаемый! Он уже хотел тарабанить в дверь, но слева, сразу за большой кормушкой для коней, послышался тихий шепот, зовущий его. - Господин певун, - неожиданно густой голос. Лютик поморщился от прозвища, но шмыгнул в сторону, где взывал к нему женский голос. С небольшого окна просевшей корчмы к нему выглядывала женщина. Дородная, крупная, с явными изгибами истинно женской фигуры. Лютик любил такое, было, куда глаз положить. Ее коса свесилась с подоконника и тяжело качнулась. Внутри дома все еще слышался недовольный гомон – гости оказались не довольны тем, что единственно хорошего трубадура хозяин взашей прогнал. Но, хозяин – барин. Тем более, спорить было бессмысленно, ведь возникни люд еще боле, чем бубнеж, хозяин хрен нальет в долг и за самогон задерет таку сумму, что последние портки продашь! Певун певуном, но он-то дале пойдет, а им тут еще жить. Поэтому причитания народца были еще одним развлечением, как и любая другая сплетня. Лютик плавно вышел на свет фонаря, что стоял рядом с женщиной, состроив крайне благородную рожу. От лица разило дохлыми мухами и стухшими всевозможными крошками. Умыться бы! - Не стоит утешать, сударыня! Я муж и могу вынести подобное возмутительное поведение! Ох, душенька, вы не виноваты, что муж ваш так невеж и глух к искусству, - он картинно вздохнул, опустив кудрявую голову и покачав ею, - но! Но! Вы достойны большего, я не серчаю, птичка моя… Женщина странно хмыкнула. Лютик бы сказал: хрюкнула. Их семейство странно походило на свиней, может чей-то предок был падок на свининку? Много всяких странных предпочтний, уж Лютик знал, как ни крути, на опыте. Чего стоил Торкве из Посада. Лютик искренне верил, что там святой, твою мать, союз козла и девы. И он бы даже написал об этом балладу, но дальше история повернула в очень интересное русло. Ассоциации с этой семейкой из деревни Бляховня, что на востоке Каэдвена, близ Синих гор, натолкнула его на одно немаловажное приключение в его жизни. Он вспомнил Геральта из Ривии. Грусть и тоска кольнули сердце барда, и вся напускная бравада на миг слетела с него. Но лишь на несчастные доли секунд. Лютик себе не изменял. Он подошел к женщине, взял ее руки в свои, трепетно погрел дыханием, помял толстые пальчики в тонких ладонях, а потом проникновенно зыркнул. - Свет мой, - он искренне пытался вспомнить ее имя. – Душа моя, осталась моя лютня, моя страсть и мое сердце, в комнате, что выделил мне муж твой! Не смею просить, но все же отважусь… - Милый певун, - у Лютика почти свело лицо, - я чегось и кликала тебя. Притаранила инстру́мент твой, и вот, извинение, то бишь, наше. Тут мяско чу-чуть, хлеба краюшечка и сладенького немношко! Лютик сдержал выдох, взял свою драгоценную лютню, вложенную в кожаный чехол, и сразу повесил через плечо. Вдруг муж опять припрет к стенке, но не удержался и чмокнул его женушку в сочные губы, отстраняясь с таким чмоканьем, что в пору сгореть со стыда. Уложил в походную сумку еду и, подмигнув бабе, скрылся в сумраке. Н-да… Куда теперь топать, под свет Луны, которая то и дело скрывается за серыми тучами. Каэдвен близ гор был удивительно нищим. Это первая деревня, что попалась Лютику за долгое время, и здесь он успел уже присунуть свой зудящий от избытка любви член. Это будет ему хорошим уроком, как в прошлый раз, и в позапрошлый… В прочем, как в любой другой раз в любом другом городе или деревне. И ведь неймется трубадуру, потому что частенько подобные забавы и беспечность приводили его в тюрьму, а то и затылком ощущалось дыхание смерти. Он брел вон из деревни, в которую пришел всего-то два дня назад, где уже успел напиться и наесться, отмыться наконец-то, выстирать свое шмотье… На самом деле, в этот раз он отправляется в путь не в самом своем плохом состоянии, ведь бывало и хуже! Здесь только жопу подморозил, да штаны щегольские запачкал. Это не беда. - Ох, дала бы плащ что ли… - вздрогнул Лютик, нежданно ощутив, как холод пробрал его нутро. Возможно, следовало бы и переодеться в более теплые вещи. Сейчас ни в один дом его не пустят, да и были бы тут дома приличные – сараи! Лютик пошлындал по закоулкам, в надежде найти вещи, что вывесили для сушки, может там и завалялись где-то безрукавка или целый плащ. Но, увы, сегодня Лютику явно не везло. Смиренно накинув на себя еще одну симпатичную курточку, бард скоро двинулся на восток, быстро миновав поселение. Лютик редко путешествовал совершенно в одиночестве и в такое время года. Обычно он оседал на зиму у какого-нибудь барона или одинокой баронессы, развлекал гостей и часто бывал в богатых домах, выступал на свадьбах и пел чертовски матерные песни в местных и ближайших трактирах. Клянчил у богатых дам модные шмотки, украшения и уходовые штучки. Что бы Лютик не имел против чародеек, он был не хуже их падок на роскошную жизнь. Но временами что-то внутри у него словно умирало, и оставался непреодолимый зуд во всем теле. Он вставал слишком рано, до восхода солнца, девушки уже не пробуждали в нем нежную словоохотливость, нарядами полнился его гардероб, а все украшения благополучно шли в банк Вивальди. А сам бард собирал маленькую котомку, вешал на плечо драгоценную лютню и отправлялся в путь, снова топтать свои сапоги по дорогами Северных королевств. И вроде бы эти циклы были закономерны. Но поэта не отпускала вдруг мысль, что этот чертов порочный круг, это зацикленное колесо событий поглотило его. Что события становятся настолько предсказуемые и уже свершаются много тысяч раз, что этот странный зуд, сгоняющий с нагретой постели баронессы, он начинает испытывать и в путешествии по миру. «Я пью воды, и не могу напиться, Все естество желает утолиться. Будь это жрачкой иль вином, Но этот голод не о том…» И вот сейчас Лютик искренне не может понять, какого черта он забыл в Каэдвенских землях, в этой сраной деревушке Бляховня! - Говорящее название, - хихикнул он себе под нос, начиная насвистывать очередную песню, что была спета раза четыре в таверне и поэтому заела как сука. Геральт бы раздраженно фыркнул, а минут через пять крикнул на него, чтобы заткнулся. Погрозил бы проредить зубы, чисто из своей вредности. А Лютик бы рассмеялся громче, обещая, что так ему свистеть будет еще лучше. Они бы так препирались некоторое время, скрашивая время в пути. Бард точно знал, что такие дебаты и угрозы на самом деле нравятся его другу. Геральту нестерпимо мазало медом душу, когда он раз за разом убеждался, что ни одна угроза не напугает Лютика и не отвернет его. А Лютик просто раз за разом давал ведьмаку это чувство уверенности. М-да… - Ну вот и где ты, белобрысая вредина? – усмехнулся Лютик. Ему сейчас как никогда не хватало компании. Бодрый шаг барда перестал быть таковым, когда с близких громадин гор сорвался страшный вой. Лютик нахмурился и сглотнул, продолжая свой пеший путь по дороге к густой линии смешанного почти черного леса у подножия Синих гор. Зима совсем-совсем дышала в спину. Два дня назад снова прокинулся снег, растаявший и смешавшийся с грязью и говном, по утрам застывая неприятными фигурами. Лошади постоянно спотыкались о развороченную застывшую землю, колеса телег то и дело попадали в жёсткие ямины и горки. Ездить по дорогам сейчас было невыносимо трудно: повозки двигались медленно, ночи и особенно утро становились очень морозными, зверь уходил глубоко в лес и зарывался в свои норы. Природа засыпала, люди прятались в тавернах, мир вдруг становился каким-то бедным и серым. Замерзающие трупы бедняков то и дело встречались по дороге. А выпотрошенные скоя’таэлями сраные рыцари застывали к утру, и даже вороны не могли сожрать их внутренности. Поэтому дороги зимой становились очень неприглядными из-за подобных замерзших скульптур. Некоторые, особо одаренные личности могли и здесь нагадить. Лютик тогда сморщился и возмущенно закатил глаза, картинно закрывая их ладонью, когда увидел выложенное слово «хуй» кишками очередного «отважного лыцаря». Да так оно и примерзло все, что не отдолбить! Ярпен Зигрин тогда крайне долго что-то распевал о хуесосах, которые даже в сражении о членах в жопе думают. Лютик неловко улыбался. Геральт только глубокомысленно мычал да хмурился… Ох… Опять его понесло в ностальгию по путешествию с Белым Волком. Хотя, оно и немудрено. Болтливому Лютику было сложно оказаться сейчас в темноте, одному, когда на пороге топталась зима, а он в ебаном Каэдвене! Ну нет, действительно, какую срань он здесь забыл?! С гор снова донесся страшный могильный вой и оборвался на напряженной ноте. В голове трубадура мелькнула вдруг мысль повернуть назад и заснуть где-нибудь на сеновале, может какая лошадь любезно бы подставила свой теплый бок. Однако, скотины тут почти не было – разве что пьяница под утро согреет его шею похмельным дыханием. Нет уж, увольте! Да и тем более, он гордо ушел достаточно далеко, даже не заметив того, что слабые огни деревни затерялись вдалеке. Ноги замерзли и руки тоже. Короткие каштановые волосы перекидывал ветер, иногда играя легкими завитками на концах. Наконец он достиг края смешанного леса и нырнул под его своды. Сыростью здесь и не пахло, на удивление, лес оказался сухим. Он собрал несколько тонких веток, сухого старого мха с деревьев и устроился среди кустов. В его сумке нашлось огниво, и Лютик легко развел огонь, накидал туда толстых ветвей и палок. Дым поднялся удушливый, но ветер, катившийся с гор, подсобил барду и помог ему раздуть жар. Ветки занялись огнем. Бард разложил свои припасы, устроил подле себя лютню, даже и не раздумывая поиграть на ней. Час был поздний, и следовало бы поскорее уложиться спать, но Лютик все сидел у костра, стянув с себя потертые сапожки, а голые ноги вытянул к огню, чтобы прогреть. Куда бы следовало отправиться? Ближайший город оставался Ард Каррайг, но он только что шел оттуда и… куда? Как так получилось вообще, что он очутился здесь и совершенно один, да и тем более в такой-то сезон?! Это до сих пор оказалось для Лютика страшенной загадкой. Все шло по стандартному круговороту Лютиковых страстей: бесконечные пьянства, разврат, выступления, женщины и овации при дворе, в больших домах знатных людей, потом побег в странствия, потом маленький визит в Оксенфурт, пара интрижек в Новиграде обычно бывает по осени, когда нужно подготовиться к зиме, а потом можно в Ковир или Повис, заскочить в Каингорн и снова вернуться в Реданию… Но восточный Каэдвен в позднюю осень – это что-то новое. - Ох-хо-хо, а мазелька-то смышлёная, - присвистнул он, сразу воспарив духом. В котомке, что дала ему жена корчмаря, оказался бутыль с крепким спиртным. Откупорив бутылочку, Лютик приятно сквасился. – Хорошая водка, вот это да! Он хлебнул из горла, довольно зажмурившись, и закрыл бутылку, отложив обратно к вещам. Еще неизвестно, когда он снова прибудет в поселение, с таким-то поворотом событий. Поэтому решил согреться хорошим глотком водки, и уложился спать спиной к костру, предварительно натянув дымящиеся от влаги сапоги на прогретые ноги и подкинув палок в костер. Рядом еще свалил кучу хвороста, на случай, когда утром его застанет мороз, он мог быстро закинуть еще и распустить огонь. Спину морозить не хотелось, тяжко путешествовать с застуженной поясницей или почками, когда как обссываться всю дорогу такое себе удовольствие! Бард повозекался на земле, находя удобное положение и чувствуя, как мурашки поползли по телу от приятного тепла, что согревал спину. В целом, ночевать в лесу одному ему приходилось не то, чтобы часто, но иногда заставала нужда. Звери никогда не трогали его, а разбойникам нечего было с него взять, кроме как пару песенок. Порой и довезти могли куда-нибудь или монетку другую дать. Разбойники хоть и пизданутый народ, но тоже люди. А Лютик знал толк в людях. Поэтому, наверное, до сих пор и жив. Мужчина смежил веки, сосредоточив внимание на треске костра и приятном смолянистом запахе дерева, он усиленно старался представлять, что лежит в постели, что сзади его греет податливое тело девушки. В животе тяжело лежал алкоголь, но работу свою выполнял. В какой-то момент трубадуру показалось, что вскрикнула какая-то птица так далеко-далеко, а его верная лютня… Его прекрасная верная лютня вдруг издала какой-то дрожащий звук, взывая что-то сыграть на ней. Но сейчас он уже не мог подняться. Тело его онемело и стало тяжелым, лицо облизывала прохлада, и он прятал свой нос в вороте надетой поверх кафтана куртки. И холодный зимний сон поглотил сознание барда. *** Наступило по-настоящему зимнее утро. Костер еще дымил, и дым окутывал спину скрючившегося на своих пожитках барда. Он был горячим и шел прямо от горящих углей, что краснели под мягкими дуновениями зимнего ветра. Бард что-то мычал в неспокойной дреме. По-настоящему поспать, конечно же, не удалось, потому что о каком блядском сне можно говорить, когда у тебя мерзнут попеременно то яйца, то жопа! Ты никак не можешь определить, что тебе ценней и вертишься, как проститутка на кривом члене клиента. Ну, по крайней мере, так бы выразился Ярпен… Солнце уже потихоньку вставало, но огромная тень, что откидывали горы, вводила в заблуждение. Казалось, что сейчас еще ночь. Лютик вдруг поморщился и отмахнулся. - Люсия… хватит, дай поспать, солнышко, - бубнил он. Складывая не слушающиеся руки на лицо. Его волосы продолжили мять, мягко, нежной бархатной кожей касаясь лба. Напахнуло конюшней, и Лютик еще больше запричитал. – Ты снова открыла окно… Мх… Его волосы продолжали мять, потом ладони стали влажными и лица коснулись волосы. Лютик хрюкнул во сне. Люсия была прекрасной девой, своими шикарными волосами она могла соперничать с Трисс Меригольд. Да только пушистой она была почти везде. Лютик вздрогнул, представив, каким таким мохнатым влажным местом она усиленно терлась о его голову. В мыслях Лютика возник сумбур. В том месте конюшней вроде бы не пахло? Неожиданно у Люсии меж ног (а Лютик свято верил в данное время, что мазелька трется прелестями, выпрашивая ласку) образовались зубы, которыми она беспощадно прикусила выпирающий нос барда. Лютик вскрикнул и подлетел. - Зубастые вагины! Геральт, на меня напали зубастые… конские… ваги..ны! – он, растрепанный, замерзший, с опухшим лицом от вчерашней пьянки в таверне, перевалился на припорошённую снегом старую листву. – Кхм! Всего лишь… конь, Лютик! Потом он посидел на земле, разбросав свои длинные ноги, потер руками лицо и замер. - Конь. – Его взор голубых неожиданно ясных сейчас глаз быстро осмотрел стоящую животину. Внутри сначала все успокоилось, потому что никаких вагин, никаких опасных зубов и Люсий не было. Он все еще находился на краю Каэдвена, под свистами ветра в зимнюю пору. Но сейчас Лютик вытянулся. Конь был седланный. Значит, по близости кто-то шнырял, или кто-то умер, раз такой добротный конек остался без седока. - Эй-эй! – мягко проговорил бард, осторожно поднимаясь на ноги. Лошади, по сути, пугливые животные, а ему сейчас ой как не хватает теплого бока животного и отдыха от пеших прогулок. Да и тем более в придачу с седлом и седельными сумками. Нужно было быстрее управляться с утром и уматывать отсюда куда-нибудь, желательно к ногам какой-нибудь дамы, и привычно остаться на зимовку. – Я тебя не обижу… Бард хрюкнул. Теперь иначе он свою любовницу представить не мог, в его сонных мыслях сплелись образ промежности Люсии и конской морды. Он осторожно подошел и взял коня под уздцы. Тот мотнул головой, повилял крупным задом и храпнул. - Тихо-тихо… Ты сам меня разбудил, между прочим… Поэтому.. пойдем-ка, - бард, путаясь в ногах из спешки, подвел лошадь к стволу дерева и осторожно привязал. Конь был гнедым, и ужасно грязным, словно вывалялся в огромной луже. – Тебя бы почистить сначала! Хотя, знаешь, я вчера вечером был не лучше, чем ты! Бард начал лениво болтать, чувствуя себя неуверенно с таким собеседником. Но когда заметил, что животное его слушает, поворачивая голову в сторону тонкого барда и не сводя с него своего огромного глаза. Лютик тем временем проснулся, пару раз потянулся и зевнул, думая о том, что неплохо будет выпить воды и прополоскать рот. Пахло от него далеко не парфюмом! Пока мужчина болтал, успел осмотреть хорошее седло, целый потник, крепкую подпругу и целые ремешки. Животное купили совсем недавно. А вот сумки, в которых рылся Лютик, радости ему не прибавили. В них он нашел еду, деньги, какие-то большие мужские вещи, пару драгоценностей и много бутыльков. Это конь мага, столько зелий… Вряд ли лошадь принадлежала торговцу. Они обычно разъезжали в повозках. А вот чародеи и чародейки часто возили с собой кучу всякой магической и опасной дребедени. Чародей был бы сейчас ой как некстати. Такие встречи слишком часто заканчивались печальными событиями для самого Лютика. Он уважал силу и науку… В отдельном ее виде, но никак не чародеев или чародеек. Человек, существо жадное и жестокое, а маги и магички боле их всех. - Ну что, я сейчас собираю вещи, умываюсь и в путь! – бодро заявил Лютик, подкинув пару сухих веток в горячие угли, которые тут же вспыхнули пламенем. А сам затолкал развороченные вещи в мешок, сложил все, как полагается. Немного подумав, он все же решил перекусить дорогой. Больно ему не нравилось гипотетическое наличие живого хозяина потерявшейся коняги. Да и мертвяк бодрости не добавлял, если подумать. Пока он танцевал около коня, рассматривая упавшее в руки счастье, услышал шумевшую реку рядом, примерно за небольшим склоном дальше в лесу. Выудил из сумки пустую фляжку, подаренную прекрасной Оксинией, когда он был в Новиграде. Спецзаказ, между прочим! Лютик шагал по стылой земле, легко шурша листвой, начиная мурлыкать под нос похабную песенку из шести строк. Ничему его не учит, да и уже не научит любая неприглядная история, в которой он был по вине своего инфантильного характера. - О, маэстро Лютик, у вас такой великолепный слух! Вы слышите реку за сто метров, - бубнил он себе нараспев. И действительно, неподалеку земля кренилась вниз, украшая плавный склон оврага кустарниками и хилыми деревьями, а внизу протекала река. В меру широкая, при желании ее можно перейти верхом на лошади, но далее на другом берегу встречались уже камни и отвесные скалы вырастающих гор. Красиво. Лютик осмотрелся и прислушался. Вокруг стояла тишина и сумрак, туман опускался на землю, сползая с реки и впитываясь в грязь и листья. Поутру плескалась рыба, непонятно чего забывшая у поверхности воды. Все мошки и мушки давным-давно впали в спячку. Вода казалась чистой, темной. На дне лежали камни и песок, поэтому течение демонстрировало завихры и бугры, мягко оглаживая свои каменные сокровища на глубине. Неподалеку торчал серый мокрый булыжник, как монумент – непреклонный и обтачиваемый плавным потоком. Лютик легко и минорно посвистел, пуская эхо. Горы отозвались ему. Внутри у мужчины все замерло от почти что детского восторга, от дикого духа природы. Как бы вызывающе и жеманно он себя не подавал, Лютик всегда чтил и восхвалял красоту, в первую очередь природы. К сожалению, на балладах о красоте лесов и полей далеко не уедешь, в современном мире крайне мало людей, действительно видящих красоту во всем этом. Им проще было платить за любовные истории, и еще охотнее за то, как «деву трахает медведь». Лютик писал поэзию, писал баллады и создавал мелодии об… этой красоте. Но почти никогда не делился с другими, как ни странно, ведь он любил восторги других людей, и купался во внимании. Это было личным, сокровенным. Его трепетной душонкой, которая требовала чистоты, невинности и нежности. Он определенно напишет поэму об этом месте. Оно особенное. Лютик сунул руку в воду, перед этим закатав рукав. - Холодина едреная! Только он встал, завинчивая крышку, пару раз окинул взглядом гору, развернулся и… Визг его сотряс макушки гор. Те вздрогнули как испуганные зайцы. Перед ним, неподалеку, только что рухнул на землю человек, вывалившись из кустов, которым усеялся весь плавный склон. Мужчина еще пропахал своим лицом стылую землю и просто замер. Лютик даже и не заметил, как поднялся на мыски, вытянувшись по струнке в жутком напряжении, его сердце билось одновременно везде, особенно в горле. Грудь барда трепыхалась пойманной птицей, а шапка темных поникших волос встала дыбом. Именно этого он опасался в данный момент, ведь конь явно кому-то принадлежал. - Я на это не поведусь, к черту! – запричитал он возмущенно, но голос его поднялся выше из-за напряжения в мышцах. Он задыхался, пыхтел, храбрился, лихо вышагивая обратно на тех же мысках. Но потом все же затормозил, кусая губы и проклиная себя. Помаялся, и выругался под нос. – Вот курва твоя мать! Ну не подох же, сукин сын! Бард осторожно придвинулся к лежащему человеку. - Сударь… эм… - неловко двигался он. Стук сердца заглушал остальные звуки. Лютик вдруг ощутил, что сердце болезненно сжалось от вида человека. – Зараза! Все его лицо блестело от крови, измазанная легкая куртка, разодранные кольца кольчуги, мужчина был мокрым и грязным с ног до головы, кровь мешалась с отвратительным запахом дохлятины. На нем были кишки, и отчего-то Лютик был уверен, что этот персонаж еще жив. Отбросив все предрассудки, и даже не печалясь о своих нарядах, он подскочил к мужчине, убирая налипшие разбросанные пряди с виска и щеки, чтобы проверить пульс сразу под нижней челюстью. Но его руку так резко и больно перехватили, что молодой поэт снова пискнул. - Я помогаю! Помогаю! – частил он, но захлебнулся всеми словами как водой, увидев впившийся в свое лицо желтоглазый взгляд. Ведьмачьи глаза горели яростным огнем, будто жидкое сверкающее золото переливалось в сказках про гномов. Лютик даже застыл. Он никогда еще прежде не встречал других ведьмаков кроме Геральта. Он в целом-то и не видел мужчину, только его полыхающий полубезумный взгляд и залитое темной кровью лицо. С его носа еще толчками плескалась кровь, и губы еле разлепились для слов. Но низкий хрип животного протолкнулся меж зуб. Лютика затрясло. – Тихо-тихо… Ты ведьмак, я вижу, я вижу… Послушай меня, прошу…! Пальцы с руки метнулись к шее и почти до хруста сжали ворот. Кадык барда зажали так сильно, что он дернулся, думая, что его задушат, если он будет двигаться. Глаза ведьмака все еще мерцали в утреннем полумраке. Ведьмак завозился, захрипел, скорчил лицо. Вздувшиеся вены неестественно выпирали. И Лютик догадался, что то ведьмачьи мутагены работают. Он видел пару раз Геральта в таком состоянии. Возможно, что его крики и вопли причинили мужчине боль. Он зашептал, хватаясь за сжатый огромный кулак. - Я Лютик, бард… У меня нет оружия, нет... Я друг Геральта, Белого Волка, - раненый ведьмак нахмурился, сильнее вгляделся в лицо поэта, отчего все косточки перевернулись у молодого мужчины. Вот это глаза… Ведьмак скорчился и сблевал почти черной кровью, выгибаясь гневной кошкой. Лютик задрожал от картины, что разворачивалась перед ним. Но он должен быть сейчас отважным, особенно сейчас, когда увидел болтающийся на груди медальон с оскалившейся мордой волка. - Я..я… Нашел твоего коня, та… там эликсиры, - частил он, забывшись, склоняясь к мужчине и поддерживая за локоть руку, что вцепилась в его горло мертвой хваткой. Останутся ужасные синяки. – Хуйво… Эй, эй, ведьмак… Кулак на вороте ослаб и грубо чирканул по стану Лютика, съезжая к земле. Ведьмак опять врезался в грязину, пачкаясь в своей рвоте. Хриплое замедленное дыхание внушало Лютику ужас. Но он уже принял решение быть храбрым в этот момент! Поблевать от стресса он может и после. - Ведьмак… слушай, - он сделал глубокий вдох и выдох, чувствуя мешающуюся боль в горле. – Ведьмак, ты жив сейчас, я не знаю, что с тобой стряслось, - шептал бард на ухо своим самым мягким и доверительным тембром голоса. – Но ты жив, и ты не один, слушаешь меня? Ты не один, я помогу тебе… Твоя лошадь совсем близко, тебе лишь нужно собрать немного силы, чтобы я смог тебя дотащить… Ведьмак, только не спи, просто… просто слушай мой голос. - К..р…М..хэ..н, - просипел мужчина, пуская ужасные красные пузыри. Лютик едва не зарыдал от таких скверных обстоятельств. - Тебя… Тебя отвезти в Каэр Морхэн? – вместо ответа лишь скоп соплей из глотки. – Твою мать…