Wieniec z róży

Часть 1. Испытание Силы (Глава 2. Река Гвенллех)

Для Лютика все было как в тумане. Он, наверное, никогда в жизни не подвергался такому стрессу. Все началось с того, что к нему в руки упал седланный крепкий конь, хоть и грязный. А следом за такой удачей и ведьмак скинулся, не только грязный как черт, воняющий всеми утопцами мира, но и сильно раненый. Все путешествия с Белым Волком не были и вполовину такими жуткими, как сама встреча с его коллегой по цеху. Для смышлёного Лютика не составило труда понять, что они - Геральт и найденный ведьмак, одного поля. С этим же ведьмачим, бард готов был откинуть свои копыта с периодичностью каждые два часа, когда тот пробуждался или начинал бредить. И вот именно в эти бесконечные минуты поэт видел ту самую жизнь ведьмака, о которой иногда заикался Геральт, которой устрашал веселящегося юного менестреля. Отчего-то Лютик романтизировал работу «охотников на чудовищ» и сочинил немало баллад о том, как это героически и прекрасно быть ведьмаком. Сейчас он вдруг начинал подозревать, что был идиотом. От этого мужчины пахло кровью, отчаянием и смертью. И смертью больше всего, да во всех ее проявлениях. Он сам долго нес волю костлявой, а сейчас стал ее целью. Этот удушливый, болезненный, вонючий запах долго будет преследовать Лютика. Кислый пот и конские отдушины пропитали весь некогда золотистый костюм поэта. Ведьмак гортанно хрипел, периодически его пальцы складывались в ведьмачьи знаки, и происходило что-то из ряда вон выходящее. А в те моменты, когда тяжелое тело переставало трепыхаться от бредовых попыток, то он затихал, укачиваемый конским шагом и лепетом Лютика. Бард нес такую околесицу, что потом ему будет стыдно, но чего не наговоришь человеку, что изнывает от боли и жутких видений. А картин там было предостаточно. Ведь после активных попыток бороться, ведьмак замирал, такой же напряженный. А потом стоны и вздохи отравляли нежный слух барда. Ведьмач умолял разбитыми губами, и плакал как ребенок. Он разрывал сердце впечатлительному Лютику, с периодичностью в два часа. В целом, направление в Каэр Морхен было выбрано только после того, как бард щедро и неумело умыл лицо ведьмака, а в особенности его рот, потому что там было страшное месиво, из-за которого тому было крайне сложно говорить. Разбитые губы, шатающийся зуб, разодранные десны… Все кровоточило без остановки. Только холодные воды реки Гвенллех помогли остановить сочащуюся кровину, и немного уняло припухлость. И Лютик смог услышать, что двигаться нужно вглубь Синих гор, ровно вдоль реки. И, насколько он мог понять из тех невнятных мычаний, ругательств и посягательств на его морду лица, что лучше бы им прийти туда до темноты. Второе, что понял бард – что ведьмаки ужасно тяжелые. Вот так захочешь их спасти, и не сможешь, потому что они весят целую долбаную тонну дерьма! Кожаные куртки, кольчуга, плотные штаны, тяжелые сапоги, легкая броня под рубахой, облегченные латы, защищающие плечи и предплечья. Мечи и ножны, куча ремней с тяжелыми пряжками. Ну и, конечно же, рост и масса тела. Обычно всегда Геральт его таскал, а тут слабый физически Лютик пытался удержать своими ручонками размякшее тело воина. Ехать приходилось с частыми тупорылыми остановками. Ведьмака болтало в седле со страшной силой, пару раз бард просто не в силах был удержать его своими трясущимися от перенапряжения руками, и они оба падали на землю из седла. Лошадью уже даже и не надо было управлять! Конь стоически фыркал, смотрел своим огромным глазом на упавшую кучу, и даже пару раз невероятным образом помогал Лютику, подталкивая своей мощной мягкой мордой спину ведьмака. - Послушай… - хрипел бард, сморщившись глядя на сияющие горы. Солнце скрылось за снежными очертаниями, и по ту сторону золотило верхушки, поэтому казалось, что края плавятся и ползут горячим металлом к подножию. – Дружище… Нам надо остановиться, я не дотащу тебя, во всяком случае, живым. Тебе нужно отдохнуть… и мне тоже! Эй… Ведьмак! - Sh’aent tuathe*… Bloede arse**, - бубнил ведьмак, которого бард прислонил к большому потрескавшемуся дереву. Конь устало завалился на землю, ведь ему тоже досталось. В воздухе закружили серые точки снежинок, быстро накрывая землю белой паутиной. Лютик присел на корточки, встревоженно трогая плечо ведьмака. Тот сидел, раскинув ноги в стороны, руки его безвольно лежали меж ног. Глаза едва приоткрыты, и бард видел, как периодически впыхивал и угасал желтый цвет, как они скашивались к переносице. Голова свесилась к груди, он будто бы засыпал. - Сам ты bloede arse! – бард потрепал по плечу, похлопал по бледным щекам. – И нихера тебе я петь не буду, слышишь, ведьмак! За столом, в Каэр Морхене спою, но не сейчас! Эй, ведьмак… Он начал его активно тормошить, принимая нелегкое и твердое решение продолжать двигаться дальше. - Blath taedth?*** – грубо гаркнул он, продолжая болтать на Старшей Речи всякие нелепицы. То спой ему, то обзывается, то спрашивает о чем-то странном. – Смерть… мне… Лютика затрясло. - Палку тебе в задницу, а не «смерть»! – вспыхнул он, начиная колотить ведьмака и попутно ругая так громко, что все волки в долине уже успели его услышать. – Смерть ему! Вы посмотрите, хаха! Свалился мне такой вонючей тушей, и что прикажешь делать! Ладно бы подох сразу – я б песню сложил о героической кончине и хрен бы, так же жив живехонек. Тащу его тут уже целый день, по́том обливаюсь, слушаю поебень всякую, а он мне… «Смерть мне»! Ты, сука, только попробуй сдохнуть, слышишь! Только не теперь, когда по твоей вине я просрал шанс трахать девку в ближайшем доме на теплых, сухих простынях! Он залепил ведьмаку звонкую пощечину. А потом поднапрягся и снова затащил ведьмака в седло большими усилиями. В спине так сильно болело, что каждое резкое движение отдавалось в пояснице, спине и плечах колкой огненной болью. Но Лютик это переживет. По крайней мере, он на это очень сильно надеялся. - И-и-и… Раз! И-и-и два! Молодец, умница! Ох-ох… А вот это не очень хорошо… - в воздухе снова разлился теплый запах крови. Раны опять открылись, как и каждый раз, когда им приходилось забираться или сваливаться с коня. Лютик подумал о том, что сам ведьмак бы полежал под кустиком, регенерация сделала бы свое дело, мутагены вышли, и все было бы чудесно. А вот стараниями активной помощи одного вездесущего барда, ведьмака, возможно, ждет мучительная смерть в ходе спасения. Поэт старался об этом шибко не думать. – Блять, сраная жопа Мелителе! Едем галопом, хуже не будет! Солнце сядет, там вообще двинуться не сможем… Хо, пошла! Он быстро взобрался на недовольного коня, взвалил на себя тяжелый стан ведьмака, обнял его руками и поддал шенкелей коньку, который плавно из шага перешел на рысь. Их долго болтало в седле, конь то и дело оступался, попадая копытами на крупные камни, что вылезали, словно из-под земли. Лютик вспотел, пот катился по его лицу и спине. Он чувствовал неестественный жар от тела мужчины. Начиналась лихорадка, в этой непонятной скачке, в темноте, он не чувствовал, как сильно дрожит мужчина и как жестко скручиваются его мышцы в судорогах. В конечном итоге, так долго продолжаться не могло. Конь пару раз споткнулся, разбивая свои ноги о попадающиеся острые валуны, тянущиеся вдоль каменистого берега. Они шли вдоль реки, держась левого берега, тогда как Крепость Старого Моря находилась по правую сторону, там и дорога вилась через лес, опутываемая только вспучившимися корнями деревьев. Тени выросли, спутывая зрение и обманывая сознание. В следующий раз лошадь взбрыкнула крупом и полетела вперед, выбрасывая своих седоков. Они по инерции полетели, набивая шишки и расцарапывая рожи. Лютик слышал, как его бедная лютня звенит и трещит. Ему хотелось плакать от этой ситуации. Они в чертовой a d’yeabl aep arse****! И только сейчас бард понял, какая вокруг темнота. Конь повизгивал где-то рядом, загнанно дыша. Животина, казалось, вот-вот подохнет. Слева тянулись редкие деревья, очертания которых легко угадывались в темноте, а дальше продолжали чередоваться ущелья и скалистые взъемы, а справа – бурлящая холодная река. Ведьмак неожиданно встал на четвереньки. Лютик судорожно подавился воздухом и разрыдался. - Куда ты собрался, - всхлипывал он, продолжая истерику. – Нам… нам придется ждать до утра! Ты…ведьмак хренов… Но тот его не слушал, он просто устало и без сил опустился обратно на землю, замирая на левом боку. Надо терпеть. Так и затихли на пару – раненый ведьмак да бестолковый бард. В окружающей зимней темноте слышались только отчаянные завывания Лютика. Спустя некоторое время и они затихли: ночь и мгла опустились на землю, раздавив все истоки света и прежней теплой радости. Лютик вдруг ощутил груз неподъемной ответственности и вместе с тем невероятную безысходность. Потому что если какое-нибудь говеное чудо не вмешается в эту ситуацию, то они сдохнут тут вместе. Лютик был сейчас уверен, что высрется максимально, но жизнь ведьмаку сохранит, или же трупом ляжет. Что с этих поэтов взять! Закончив страдать на камнях, Лютик огляделся, потер распухшие глаза и нос. Его достаточно зоркий для человека глаз выхватил съехавшую хилую крышу, а точнее несколько досок, приделанных к скале. Он встал, подскочил к месту и стал суетиться. - Так… Тут что-то было, сарай какой-то, ты меня слышишь? – звал он тускло. – Ведьмаче? Ведьмак лежал недвижимо, тяжело дышал, стук его сильного сердца медленно пробивался под кожей. Лютик ласково погладил его по голове, отчего мужчина неожиданно завозился, зарычал и отстранился. - Тебе неприятно? Прости-прости… Хэй, тебе наверное уже легчает, ты прекратил блевать, да и под носом не пузырится, - он глянул на свою руку, - но у тебя лихорадка, кажется… Давай, пойдем до ночлега! Он подтянул опять за пояс вялого ведьмака, заставляя его снова подняться на четвереньки, и взвалил на себя. Скользкая куртка постоянно мешала ухватиться крепче. - Если не обделаюсь от натуги, напишу балладу. Да из какой козьей жопы сделана эта треклятая куртка?! – ругался вполголоса бард, помня, что хворающий ведьмак все так же был остер на слух. - Из…твоей, видно, - гаркнул ведьмак, еле перебирая ногами. – Орешь как козлина… - О! Раз тебе полегче, может и сам справишься? Рука на его плече стиснулась с неимоверной силой, поэтому Лютик запричитал, что ради шутки он что-то там и ляпнул. В принципе, бросать он неожиданного спутника явно не собирался, даже наоборот. Лютик скинул под прохудившийся навес мужчину, быстро расседлал лошадь и сгреб все необходимые вещи, сложив рядом связку длинных ведьмачьих мечей. Охотник сразу подтянул один поближе к себе, готовый непонятно от чего обороняться и защищаться. Бард оставил это без внимания, ведь ему переживаний явно хватало. Нагретый конским теплом и потом вальтрап аж дымился от избытка жара. Лютик, недолго думая, с огромным усилием стянул с мужика отвратительную гладкую куртку, которая не только пропахла кишками, но и измазана была вся ими. Снег усилился, в глазах рябило от призрачных снежинок в темноте. Лютик вдруг вспомнил, что ничего не ел целый день, и тут резко подкатила голодная нервная тошнота к глотке. Тусклый огонь заплясал оранжевыми юбками горячих мазелек. Даже конь улегся ближе, освобожденный от тугой подпруги и тяжести двух всадников. Лютик накинул попону на своего спутника, укутывая его всевозможными тряпками. В сумке нашлась полная без глотка бутыль водки. - Открывай рот, ведьмак, - говорил он, подскочив к размякшему воину. Тот внимательно, насколько можно было, уставился на него желтыми глазами. Лютика пробрал смертельный холод. Хоть у этих ведьмаков и были неестественные глаза, но вот их выражение очень сильно отличалось. Взгляд Геральта говорил очень мягко, по-доброму, периодически страдальчески, эгоистично и так наивно по-детски. Глаза Геральта всегда были открытой книгой, в любом случае так видел Лютик, именно поэтому так часто ловил Геральта на лжи, ведь его глаза в те моменты никогда не обращались к нему. Белый Волк вообще сборище чувств и эмоций, в которых тонет и не может выплыть! Каждое непредвиденное обстоятельство – огромная волна цунами, что разбивает его еле сколоченный плот «безразличия», «хладнокровия», «самообладания». Видели бы вы как этот стервец мечется, когда только заслышит о своей Йеннефер. Будто котенок, нассавший в мамкины тапки! Но этот ведьмак… другой. Глаза у него ядовитые, в такие посмотришь - окаменеешь и помрешь. Гипнотизирует одним лишь прямым взглядом - самоуверенный, горделивый, упрямый. Злой. Этот взгляд означает твою смерть такой, какую пожелает этот мужчина – в огне, на дне озера, истекая кровью или вопя от пытки. О да! Все это обещает тебе всего лишь один взгляд. И ты не сомневаешься в свершении всего, о чем он тебе рассказывает. Лютик мало кого боялся в этом мире, инфантильность не пропьешь! Но с такими глубокими эмоциями сталкивался впервые. И, тем не менее, что-то он упускал за этими необычными глазами. Что-то отвлекало внутренний взор барда, его интуитивное чутье никак не могло разглядеть что-то важное за этой мишурой. А важное там… здесь было. Иначе не помогал бы так отчаянно! - Водка, всего лишь водка, - он поддержал твердый затылок, пока мужчина делал жадные глотки. Бард уважительно присвистнул. Сам сделал два глотка, чтоб согреться и убрал пустую бутылку. – Тебе нужно поспать… Хотя я и устал, но будь уверен, глаз не сомкну. Ох, тебя лихорадит, мой дорогой компаньон. Тот еле мотнул головой. Пот собирался с его белого лица и зависал на носу мутной каплей. Лютик поднырнул к нему, укладывая вес ведьмака на себя, чувствуя горячие влажные одежды ногами, руками, грудью и животом. Ведьмак был большим и тяжелым, от него слишком дурно пахло. Свет играл неверными бликами по лицам путников. Лютик страдальчески заломил свои брови и потупил взгляд. Ведьмак лежал напряженный, дышал как зверь и мощные медленные стуки его сердца отдавались в ноге Лютика. Молодой поэт печально начал разглядывать профиль лица. Голова ведьмака покоилась на его ногах, а влажный затылок впечатался в мягкий живот. Гладкие тяжелые темные волосы растрепались и повисли сосульками. Поэт сжал левую руку на плече, которое скрылось под жарким вальтрапом, а кончиками пальцев правой руки осторожно убрал налипшие пряди, возвращая их в прическу. А потом продолжил аккуратно гладить ведьмака по голове, стирая прозрачный бисер пота. - Эх… Тяжко тебе, ведьмак, - заговорил Лютик тихо, ласково, как с ребенком. Ведьмак слушал его, медленно глазами хлопал. Видно было, что устал, что болит его тело, что каждый спазм крутит, что каменеют тренированные мышцы. Но лежит тихо, сцепив зубы. Упрямец, такой же как Геральт, только тот при своих ныть начинает и причитать, а потом и речи высокопарные толкать: «Оставьте меня! Я век свой прожил, с меня довольно! Дайте почить уже!» Тьфу, хер один. Все ведьмаки жопой думают, когда плохо становится. А этот только сопит да вздрагивает, иногда глазищами своими смотрит жутко. Но молчит. А Лютик… А что Лютик, всего лишь делает, что в голову взбредет. Авось и поможет! - Знаешь, я никогда раньше ведьмаков, кроме Геральта, и не видывал, - болтал он, уже не стесняясь играть с волосами мужчины. – Почему-то мне казалось, что вы все седые. Хотя, много в чем вы похожи… Дети еще те, капризничаете, когда плохо, смущаетесь, когда кто-то к вам добр и злитесь, когда помогают. Тебе, наверное, повезло, что я нашел тебя. А, может, и не свезло… Скоро узнаем. А пока тебе нужно поспать, я… я сказку расскажу тебе.Голос у меня не дурной, может и заснется… «В одной деревне жила семейка. Было у них одиннадцать детей, да родилась еще одна – девочка. Всех пристроили, со всеми родня кумовская, а вот на двенадцатую никого нет. Отец решил выйти за ворота и первого встречного в кумовья позвать, - сказывал Лютик. Ведьмак сначала захрипел в протесте, но потеря крови, боль, голод и холод отняли слишком много сил. Он на самом-то деле и не видел Лютика, а в целом и сомневался, что тот вообще есть. Может плод его горячки, и он сейчас валяется где-то в лесу и остывает, а его мутированное тело отравляет мозг, позволяя перед смертью… Слышать ласковый голос, чувствовать мягкие пальцы в своих коротких волосах. Нарваться на робкую нежность, о которой и мечтать не смеешь. Кто читает ему сказку? Мама? Нет, она никогда не читала ему сказок. – И тут по дороге идет ему колдунья навстречу. А мужик и стороной ее обошел, мало ли что! И видит дальше, что на лавке сидят старик и старуха, муж да жена. И просил их на крестины зайти. А колдунья ему говорит: Ага, не захотел меня кумой звать – горе тебе будет с дочкой. Хрен ей, а не счастье…Кхм. Не видать ей счастья! А старики говорили, что у дочери счастье будет, и сам король в карете с шестеркой белых коней приедет, - ведьмак замер, слушая переливы этого чарующего голоса. И лихорадка словно притупилась, и боль как будто не его уже. Что-то такое вырвалось из его глотки, отчего прекратилась эта история. Лютик закусил губу и посмотрел в небо, как раз меж больших щелей старых досок их укрытия. Вдалеке завыла стая волков. Швыркнул носом. Подохнут здесь, как ни крути – подохнут. С его больших голубых глаз скользнули крупные горячие капли. Ему так стало жаль ведьмака, жаль себя, чувство безысходности и отчаянности захватило Лютика на короткую секунду. Он быстро стер трясущейся рукой слезы и снова продолжил ласково поглаживать мужчину. «Назвали дочку ту Анушкой. И подарили ей подарок – ножницы и косу золотую. Росла девка, и коса ее из золота становилась все длиннее. Когда таскать такую тяжесть стало трудно, начала девушка подрезать волосы, и прясть из нее золотую пряжу. Пряжу эту матушка относила во дворец королю. Долго носила. И как-то раз заболел там молодой королевич. Долго его лечили, да никто вылечить не может. Тогда кто-то посоветовал соткать из золотой пряжи ему плащ и носить его. Так и сделали… [1]» - говорил Лютик. Он нашел безвольную руку и сжал в своей теплой ладони. Конь слабо фыркнул, недовольный тем, что бард иногда прерывается в рассказывании старой сказки. Но он ведь и не сказочник, да и была бы сцена, а не холодный берег Гвенллех. Он повертел головой, прислушиваясь к окружающим звукам. Стояла ночная тишина. Река уносилась бурным потоком, меняя свое направление и закручиваясь. Деревья стояли в траурном безмолвии, горы и камни, словно погребальные плиты несли могильный холод. Сейчас мрак рассеивал только слабый костерок, в который и ветвей не подкинешь, потому как прижал его ноги ведьмак, успокоенный и наконец-то безмятежный. Лютик, когда внимание свое обратил, подумал что скончался уж его компаньон, но тот дышал, и пот все лип к рукам. Поэтому бард съехал по камням чуть ниже, царапая задницу о булыжники, но на это он пожалуется ровно сразу, как только они выберутся отсюда, и он будет валяться на мягких матрасах Каэр Морхэна! Позитивный взгляд в недалекое будущее подбодрил барда, и он продолжил говорить куда более уверенно и выразительно. Через некоторое время усталость, стресс и холод сморили его. Он лишь укрыл своим тощим тонким телом спящего ведьмака, и бубнил еще что-то, продолжая сказывать сквозь сон, обещая, что не заснет. Кроме воя волков с верхушек гор катился вопль ветра, сдувая отчаянный огонь и неся смертное дыхание. Лютик только сильнее прижался к горячему, отвратительно воняющему всем, чем можно ведьмаку. Сейчас мир сузился только до их сжатых тел и надежды на утро. Сквозь сон Лютик почувствовал дрожание земли под своей задницей, взволнованно ржущий конь поднял свои уши. Тонкий слух барда засек разговоры и какие-то крики. В темноте стоял высокий месяц, сверкающий серебром, который освещал так мало, так ужасающе мало! Лютик вгляделся в темноту, поднимая лицо от горячего плеча. Лицо его, белым мелом рисованное, светилось среди серых скал. Тусклые глаза, блеклые волосы, усталое выражение и безмерное отчаяние нарисованное красками самой Смерти. Из мрака появились желтые сверкающие глаза. Лютик сначала испуганно моргнул, думая, что мерещатся призраки или нечисть какая. Не зря ведь его раненый ведьмак так грозился ему, что добраться до темноты надо, и меч свой в беспамятстве к себе тащил. Потом поэт вспомнил, как выли волки, и тут же испуганно сглотнул. Лучше уж нечисть, та прибьет и хрен бы с ними! А волки драть будут долго, жрать пока живой еще, пока трепещешься и вопишь. Паскудные они, эти волки. Да и по зиме их столько заводится, кишмя кишат в горах да по лесу – злые, голодные, почти обезумевшие. - Прочь пошли, сукины дети, - хрипло выдохнул бард. Облако пара тут же замерзло. Глаза изумленно округлились. Тут и вторые вынырнули откуда-то из глубины. - Лютик?! - Г…Геральт? – заикнулся бард. Вдруг призрак с желтыми глазами обрел очертания высокого бледного мужчины с ореолом седых длинных волос. Черное одеяние почти полностью скрыло его во мраке, а теперь месяц серебрил его светлые волосы. Лютик вдруг пустил сопли, отмороженные на ветру, и захныкал. – Г… Геральт, дружище! - Ты уж определись, дружище или дети сукины? – хмыкнул Белый Волк. – Ну… Чего разнылся? Оп-па, Эскель, иди сюда! Лютик вцепился белыми пальцами в попону и продолжал рыдать, попеременно размазывая сопли и слезы по белому лицу, а что-то и на вальтрап попадало. Хотя, хуже тут уже не будет. - Что тут случилось? – к ним подошел еще один ведьмач. Лютик не шибко видел его лицо, но в темноте он был похож на страшную горгулью, а горящие глаза не внушали ничего радостного. – О черти, это Ламберт? - Лютик, ты весь окоченел, - суетился Геральт, растирая плечи и лицо сидящего барда, что продолжал ныть. Он был обескуражен и сбит с толку. – Успокойся, Лютик… Да хватит! Что случилось? - Геральт, глянь, - Эскель говорил очень спокойно и мягко, не поддаваясь эмоциям, - жив ли? Белый Волк пощупал шею, осмотрел закатившиеся глаза, осмотрел руки и зубы. Промычал привычно, нахмурил густые брови. Лютик не сводил с него глаз, ожидая самого худшего. Ему тогда казалось, что если услышит о том, что его ведьмак мертв, то и сам окочурится. - Жи-ив, этот стервец всех нас переживет, - протянул Геральт. – Их надо срочно в Крепость… С Ламбертом … в общем, поторопимся, Эскель! - Забирай своего барда, Геральт. Его сейчас удар хватит! Лютик и правда уже задыхался в своей истерике. Но их нашли, черт побери! Чудесное вмешательство все-таки произошло, а если бы и нет, то ведь и правда померли бы тут. Не от ран, так от мороза, не от него, так волки бы сожрали. Высокие Силы решили вмешаться. И Лютик очень усиленно подумает об этом потом. Для барда мир вдруг потонул в темных красках, только росчерки желтых глаз, больше напоминающих светлячков. - Эскель, давай ты с Лютиком, - говорил Геральт. – Ламберта придется нести… Плотва! – он свистнул, и верная кобыла тут же подошла к нему. Их начали выпутывать. Эскель поднял за подмышки Лютика, словно ребенка, заснувшего за игрой в поздний час. Так легко и уверенно, даже нежно, как будто он ничегошеньки не весил. Потом только бард вспомнил, насколько сильны ведьмаки и какие габариты имели. Насколько по своим странным ощущениям он мог судить, Эскель был высок, а его ладони словно с голову поэта. - Я поеду с ведьмаком, - бубнил Лютик, забывая уточнить, с каким именно. У него начиналась горячка. Он весь взмок, от него пошел горячий пар. – Я обещался спасти его…и его сраную куртку с козьей жопы! Геральт! Ведьмаки переглянулись. - Чего ждешь, - гаркнул Белый Волк. – Приготовьте все, Ламберт весь пробитый… Зараза! Лютик вяло сопротивлялся, попеременно охал и ахал, упирался в лицо Эскеля, точно большой кот, вредный до ласки и тисканья. - Эх, хых, эхй! Пусти, моим именем виконта, ты! Ну-н-у, пожалуйста.. ух! Я должен сказку… закончить, он же недослушал! Маэстро Blath taedth никогда не прерывается… Эй! Ведьмак! – голос Лютика совсем истончился. – Я почти тебя спас, ведьмак… Почти… - Ну все, маэстро, все, - говорил Эскель. – Я отвезу тебя в теплую постель. Хватит, маэстро Лютик… Эскель усаживал вошкающегося поэта в удобное седло, постоянно убирал его цепкие руки от своего лица и старался не смотреть в огромные покрасневшие от слез голубые глаза на белом лице. Он выглядел безумно, нес невероятный бред, и было бы в любой другой раз забавно, но… Тонкий бард так отчаянно переживал за его взбалмошного младшего братца, за Ламберта, что до сих пор слабеющими силами рвался к нему на встречу. Что же произошло между ними? Ведьмак взлетел в седло одним уверенным мощным движением. Конь под ним прогнулся и рыкнул. Эскель выглядел очень мужественно, овеваемый вздувшимися клубами пара от горячего жеребца. И поэт обязательно высокопарно восхитился этим, но… Лютик только упал на его грудь, перехваченный большой рукой. Ведьмак посмотрел, как Геральт осторожно берет на руки разбитое тело Ламберта и укладывает на послушную Плотву. Белому Волку хватит и сил, и сноровки, чтобы домчать на кобыле до Крепости. - Хэй, - поддал в бока шенкелей, и Лютик лишь ощутил праздное падение сердца куда-то в глубокое ущелье, когда конь двинулся летящим галопом. Ему снился полет и падение, полет и падение. Золотая коса Анки вдруг свернулась в пряжу, а потом превратилась в два золотых глаза с кошачьими зрачками. И некуда было деться от этих глаз. Лютик когда-то представлял, что он, в завершении очередного невероятного приключения, рука об руку с Геральтом из Ривии, получив от своего дражайшего друга приглашение на зимовку, двинется в Каэр Морхен. Он тогда думал, что и напрочь забыл бы обо всех своих пассиях, даже и не упомнил бы, что есть что-то другое, кроме как темные стены великой и таинственной Крепости на краю света. А еще ценнее было бы доверие его друга, секрет – раскрытый из всякого сердечного порыва. Он представлял, как будет добираться с ним вместе, постепенно оставляя спутников, которые бы сворачивали в другие города и по другим делам. А вот он бы не свернул, как бывало раньше – в Новиград, а продолжил бы ехать бок о бок до самого конца. До тех пор, пока не увидит грозные пики башни, расплавленные, словно огнем дракона вирши. Почует в воздухе магию и запах еды, треск оружия, привычную ругань, возможно, смех. Лютик тогда думал, что чувство должно быть ровно таким, как будто домой возвратился. У барда давно уже дома своего нет, как нет и чувства такового. Его кровать – земля, его крыша – звезды, его любовница – прекрасная лютня, а пища – чувства и эмоции. Разве может быть у такого человека дом? Но именно тогда, когда представлял все это, он чувствовал, что Каэр Морхен вдруг становится домом, особенно когда рядом вышагивает на кобыле Геральт из Ривии, волнуясь встречи с… близкими? Но, увы… Лютик едва может вспомнить лес и реку, запах сушеных полевых цветов и конского навоза, свистящий в ушах ветер и грозную твердыню в скале. Весь он был объят пожаром, и неумолимые жестокие очи терзали его.