Преданность

      Карие глаза сияют будто бы разгорающимся пламенем. В них искра, огонь, сила человеческая. Ни холод, ни голод не сломит этот взгляд, с отчеканенной и давно привычной улыбкой. Витиеватый снег медленно парил, а рядом лежал кинжал с янтарной украшенью, что блестала и отсвечивала "эмоции" снежинок.

***

— У нас потери, Господин Романов.       Он вальяжно сидит и пьет бергамотовый чай, смотря из полуприкрытых пышных ресниц. Любая бы девица позавидовала. Веки не поднимаются, пока на губах не расцветает улыбка. — У нас ведь есть пленный, верно, подполковник Камчатский? — Романов хитро меняет свой взор, на холодный.       Фаофоровая чашка с тёплым напитком ставится на, украшенный дорогой каймой, словно фаворит, столик.       Подполковник смотрит с недоверием, косится. Господин аккуратно встает и протягивает свою холодную ладонь к щетине Вениамина, прикусывая свою бледную, нижнюю губу. — Не продадите меня? Не предадите? Преданы ли Вы мне еще, Камчатка? Я знаю, — Романов отвел взгляд. — знаю о слухах. Но не слушайте их, Камчатский. Вокруг нас лишь злые черти, что хотят прервать наш план, наши хорошие и тёплые отношения, отобрать наш ключ к. — руки проводят по рукам мужчины, медленно используя вниз, к паху. — к черной шкатулке. Так, преданы ли Вы мне? Станцуете со мной вальс?

***

— Да! Да, я с-схожу с ума, прошу!..       Он скользит по его телу, словно гадкий змей, прижимаясь органом к его промежности, прикусывая шею, проводя языком влажную дорожку вверх, к самому уху, прикусывая мочу и шепча: — Верен, лишь Вам, лишь Вам верен.       Шепот и сильная рука сжимает кудрявые волосы, прижимая к кровати, пока Александр сладко и тихо постанывает.

Грубо, резво, дико.

      Романович не отличается большой температурой тела, но даже он иссякает, покрываясь едва заметной испариной. Так открыто, так приятно, и плевать что пара слуг вновь пустят слухи о своём хозяине.       Романов бы головы им пооотрубал, да не в его принципах жизнями править.       Александр привередлив. Ему не нравится давать себя под контроль слишком долго и не по своим правилам. Особенно ему приелась одна и та же поза. «Я не кобыла, что кабель по весне берет» — думает тот.       Вениамина резко оседлали, потираясь мокрой задницей и уставший как кол, член. — Я ценю Вашу честность, Камчатский. Хотите немного крема-брюле в награду? ~       Это риторический вопрос, и они оба знают это. Особенно, когда Романов резко насаживается на всю длину, чтобы вскрикнуть, переходя в хилый стон.

Горло посадит

.       Романов вдыхает чужой запах, чувствуя терпкий запах металла. Кровь. Романов любил чужую, но не свою, и не своего круга. Но он любил кровь Вениамина, потому что это был его ферамон, основная черта, главная изюминка.       Горячие руки сжимают его бедра и насаживают вновь, заставляя аристократ взвизгнуть. — П-прошу, еще, п-подполковник Камчатский! — он откидывает голову, чувствуя как орган не перестаёт входить и выходить с большей скоростью. — Да! К-Камчатский! Боже!..       Они вновь меняют позу. Романова берут с боку, пока Камчатский грозно рычит, словно Романов стал его добычей, что хочет вырваться из "ловушки". — Ваш пленный совсем не говорит по-русски, но знает фр-р-ранцузский.       Романов закрывает ладонями свой рот и прикусывает губу, выгибаясь. — В-Вы меня с полуслова понимаете.

***

Утро такое томное, тянущееся.

      Камчатский разлеплет веки и пару секунд пытается понять где он, и где обычно висят пошитые «золотом» одеяла, да подушки, да мысли его опережают слабая, бледная и холодная ручонка, что приобнимает подполковника. — Уже уходите?..       ..Его волосы в беспорядке, но у Вениамина в голове еще больший.