Руки противятся ему

Румыния, Брашов. Настоящее время. Единственным моим развлечением в Румынии был белый шум радиоприёмника, который уже битый час мучила Милли, пытаясь вытащить из него хотя бы слабое подобие разборчивого человеческого голоса. Я без интереса рассматривала каменные грязно-жёлтые дома напротив отеля уже вторые сутки, пока сестра с головой закапывалась в свои тысячи карт Карпатских гор, на которых уже не осталось живого места. С сотнями кофейных кругов, рваными сгибами и наспех склеенными скотчем частями карты выглядели так, будто были куплены не два месяца назад, а пролежали в музеях два века. От скуки я была готова лезть на стену. Стены, к слову, были тоже желтые. Грязно-желтые с какими-то странными натюрмортами. Глаза бегали по помидорам в корзине, стоящей на столе рядом с линейками Милли, потом поднялись вверх и уперлись в такие же неживые овощи на картине. Кому придет в голову рисовать помидоры, да еще и завешивать ими всю стену? Я пожалела о том, что по пути сюда мы не взяли ни одного пакета настоящих томатов. — Милли! — я не соизволила поднять голову и посмотреть на сестру, поскольку за тонной макулатуры на меня она не обратила бы и малейшего внимания. — Я считаю до трёх, и если ты продолжишь рыться в своих чертовых картах, я собираю шмотки и еду отсюда куда подальше. Лёжа головой на предплечьях и буравя взглядом кучу разноцветной бумаги, я начала считать: — Раз.... — нет реакции — Два.... — протянула я, а курчавая макушка сестры так и не вынырнула на поверхность — Эй, Милли! Я говорю дв... — Да не два, а три, Лайя! — Милли выпрыгнула на меня, как из куста какой-нибудь дикой ягоды, вся взъерошенная, в волосах застряли кусочки карандашной стружки, а рубашка превратилась из предмета одежды в тетрадь. Судя по всему, сестра иногда использовала её как записную книжку, не имея нужды подняться и взять нормальный листок. — Всего три километра от Брашова до предполагаемого места лагеря войск Влада Цепеша, ты понимаешь, что это вообще значит! — Конечно, мне понятно каждое твое слово — съязвила я и подошла ближе к Милли. Вблизи она казалась слишком карикатурной сумасшедшей ученой. Под глазами залегли огромные мешки, очки покосились, на лице я насчитала шесть отпечатков от синей ручки. У Милли была древняя вражда с нормальными подушками, она с детства предпочитала спать на своих художествах, а как просыпалась — тут же бралась рисовать новые. В четырнадцать мама пыталась отдать её в художественную школу, но, как оказалось, Милли была не художником, а конспирологом со страстью к контурным картам горных районов Румынии. — Я год пыталась разобрать эти символы на картах, где уже только расшифровку не искала, а тот старик в музее, ну ты помнишь... — Нет, не помню, — ответила я и, взяв Милли за предплечье, потянула её в сторону выхода из комнаты. — А сейчас мы идем гулять, иначе через пятнадцать минут я вросту ногами в этот... — сестра резко вырвалась из хватки и я по инерции полетела вниз, — В этот неровный грязный пол, ты слышишь меня, Мил, я не шучу! Сестра, не обращая на меня ни малейшего внимания, продолжила бубнить что-то себе под нос, и я поняла, что два предложения о лагере Влада Цепеша — это все её внимание, которого я буду удостоена за наши румынские каникулы. Я медленно поднялась с пола. Несуразная комната отеля плыла у меня перед глазами, так, будто я приложилась головой о косяк, хотя удар точно пришелся на левое бедро, о чем красноречиво напомнил образовавшийся за пару секунд синяк. На всякий случай я проверила затылок на наличие крови. Ничего. Снова присела на пол и зачем-то проверила угол, хотя нужды уже не было, но излишняя педантичность заставляла меня осмотреть место падения досконально. Примерно на половине метра от пола на углу я заметила небольшое пятнышко. «Наверное, я просто встала после половины недели сидения на одном месте. Спасибо Милли. А пятно — это сок — подумала я и ещё раз осмотрела стены и картины на них. — Томатный. » Глаза вернулись к натюрморту, когда я, прихрамывая, доковыляла до стула и со вздохом приземлилась на него. Овощи не спешили оживать, и я решила, что если сейчас не съем хотя бы кусок чего-нибудь съедобного, то попросту упаду в обморок. Сестре это не грозило, она могла днями напролет чертить маршруты, соединять линии на картах, отмечать, высчитывать что-то, не нуждаясь при этом совершенно ни в чем. Мне казалось, она сама была вампиром, как этот многострадальный Дракула, и сейчас просто ищет свою настоящую семью. Кажется, что последний раз её бледная кожа видела свет ещё до нашей эры. Один раз я подумала, что увидела призрака, когда встретила сестру ночью у кухонной двери. Я хотела выпить воды, а она, как всегда, пыталась найти потерявшийся цветной карандаш номер шестьдесят три, цвета «красной фасоли», и к тому времени скорее всего перерыла уже половину дома. Тогда я даже посмеялась и поняла её логику искать карандаш именно на кухне. Я медленно возвращалась из воспоминаний в реальность. Теперь сестра бегала по комнате и пыталась найти «красную фасоль» в корзинке с красными искусственными помидорами. Происходящее кажется мне настолько абсурдным, что я тихо смеюсь в сгибы локтей, и Милли поднимает на меня непонимающий взгляд. Либо я просто получила солнечный удар, сидя днями напролет у раскрытого окна под палящими румынским солнцем, либо эти грязно-желтые стены обладают некоторым сумосводящим эффектом.