Гуще Крови, Гуще Воды

КАТЕРИНА I

      208 год Четвёртой Эры,       Фредас, 12 Второго зерна       Вечер              Карандаш скрипел по хорошей новой бумаге почти что дерзко. Плавные черные линии расходились по поверхности и загибались в рёбра, закручивались в когти, заламывались в рога. Срисовка с книги была не точной, но иногда точности приходится уступить беззастенчивым движениям вдохновенной руки…       Черная кровь хлещет ей на руки.       «Кладите его сюда».       Она достаёт палочку — и не знает, за какую вмятину ей взяться.       Рука дёрнулась, и коракоид отогнулся в сторону, словно оттопыренный палец, намертво запечатлённый на бумаге сильным вжатием грифеля.       Катерина медленно выдохнула. Она надеялась, что перерисовывание анатомических атласов её успокоит, как это обычно с ней случалось. Или хотя бы погрузившись в занятие, она забудет о событиях сегодняшнего вечера.       Но забытьё не приходило. Каждую минуту, что Катерина сидела в тишине, она не переставала осознавать, на что способна её собственная дочь.       Катерина откинулась в кресле и закрыла лицо руками.       С аргонианином всё ведь обошлось. Как она сказала Йоллен, только внешне травмы Ксаркса казались серьёзными. С почти сверхъестественной скоростью раны начали на нем заживать, будто почти и без её помощи, и вскорости Ксаркс уже покинул больничное крыло, отказавшись даже от освобождения от занятий.       И разве она не повидала за свой век разных жертв драк домашних и уличных? А вот на рисунок перед ней нельзя было смотреть без сожаления. Да, почти готовый драконий скелет, почти даже точный, и убит одним нервным движением кисти.       «Вот тебе и вдохновенная рука…»       Катерина вздохнула и убрала лист в стол. Потом достала новый — бумага аппетитно хрустнула в руке — и начала заново, бросая быстрые взгляды на открытую рядом книгу и отпечатанный там рисунок скелета.       Ей всегда казалось слегка забавным, что существо весом в десяток тонн способно во всей своей красе уместиться на нескольких листах в две ладони длиной и полторы шириной. Названия не было видно, но стоило Катерине закрыть глаза, она видела выведенные на титульном листе буквы, словно они были выжжены на внутренней стороне её век:       «Первый полный атлас анатомии драконов»       Катерина Сорания Аврелиана       Гл. ред. Кассий Сервилий Юний       при поддержке Имперского Синода       Имперский Город, 2-е издание, 188-й год 4-й Эры       Чтобы не зацикливаться на именах, Катерина стала с сожалением думать, как раньше она могла так легко и быстро рисовать кости, не теряя в точности. Причём не за столом, а в поле на коленке — только ветер воет, да лютня над ухом бренчит…       «Сладкая любовь, ждёт она меня,       Сквозь штормы и солнце, сушу и моря…»              Катерина резко повернулась в сторону двери. Лютня. Настоящая лютня слабо зазвенела где-то вдалеке.       Но нет, звук был столь быстрый и слабый, что его просто не могло быть.       Еще минуту она вслушивалась в тишину. Однако только ветер подвывал в коридорах, но никакой музыки. И с чего ей тут быть? Больничное крыло сейчас было пусто — ни больных, ни раненых.       «Показалось, — говорила она себе. — Мне просто показалось».       Катерина вернулась к рисунку. Рядом с первым атласом на столе лежал и второй, намного новее. Только вместо Имперского Синода там значилась Коллегия Винтерхолда…       Ну, и драконы там были живые.       Катерина невольно усмехнулась. До сих пор странно было об этом думать. В молодости у нее были только истории да растасканные по округе кости в древних курганах. Пытаясь составить полный скелет, она во многом работала интуитивно и честно гордилась проделанной работой, как и множеством благоприятных откликов со всех концов Империи.       Пока драконы не вернулись в мир и не отправили её многолетний академический труд в категорию «Фантазия на тему».       И где-то в самом центре спустившейся на мир бури была её Йоллен…       Катерина услышала шорох за собой, но не успела его осознать. Так что неожиданный стук в дверь, оглушивший ее в стоящей тишине, заставил ее чуть ли не подпрыгнуть на месте.       «Глупая старая женщина!.. Стучатся ли монстры в двери?»       Катерина быстро убрала листы в ящик стола; слегка откашлялась, прочищая горло после долгого молчания, и наконец громко произнесла:       — Войдите.       В щели приоткрывшейся двери показалось одно ухо Ма’Дары, с его металлической серёжкой, и сверкнул его карий глаз. Тот взглянул на неё вопрошающе — и уже заранее как бы извиняясь.       Катерина подавила вздох.       «Ах, милый застенчивый Ма’Дара, как тяжело тебе будет в жизни…»       — Ма’Дара, пожалуйста, заходи. Тебе не нужно спрашивать дважды.       Смешно было думать, что Ма’Дара обладал полной свободой передвижения по больничному крылу (не считая операционной, конечно), так старательно он спрашивал на все разрешение.       Наконец угловатый подросток-каджит, собравшись с духом, втиснулся в её кабинет, будто боясь открыть дверь пошире. Катерина никак не могла понять, то ли ему не хватало уверенности в себе, то ли уважение к старшим в его семье было слишком сильно.       «Учитывая характер его тёти, я бы удивилась, не повлияй второе на первое».       — Ма’Дара, уже довольно поздно. Что-то случилось?       Ма’Дара, который только вроде бы нашёл в себе смелость признать своё существование в данный момент, вздрогнул и сник. Длинные его кошачьи уши с кисточками на концах дёрнулись раз, другой. Правая рука впилась в левое предплечье, и он стал нервно проводить пальцами сквозь свою густую шёрстку, словно пытаясь успокоиться.       Катерина поняла, что хмурится. Одна ясная мысль окончательно согнала с её лица улыбку:       «Он всё ещё напуган из-за произошедшего на занятии Йоллен».       Слава всем богам, что он не присутствовал при ритуальном мордобое. Но, насколько Катерина успела понять, и бедному Ма’Даре попало от её дочери в её очередном порыве заносчивости.       Быстро прикусив губу, Катерина постаралась сделать самое терпеливое и понимающее выражение лица, на которое только была способна.       — Говори, не стесняйся.       Но к её удивлению, ужасные муки вдруг отразились на его лице. Казалось, Ма’Дару изнутри раздирало какое-то противоречие.       Но наконец, под её внимательным взглядом, он выдохнул и упёр глаза в пол.       — Катерина-ко, — начал Ма’Дара, движения его были отчего-то стеснёнными, как если бы ему не хватало места для жестов. Даже гоноратив после имени, отмечаемый особым движением хвоста, показался ей каким-то смазанным, хотя она и не так давно научилась его вообще различать. — Шабани-дра спрашивает, не могли бы вы дать ей микстуру от головной боли?       Катерина бы рассмеялась от застенчивости своего ученика. Рассмеялась, если бы его просьба не заставила её так волноваться — даже больше, чем она сама от себя ожидала.       «Микстура от головной боли», так они согласились это между собой называть. Ма’Дара, наверное, догадывался об истинном назначении зелья, что она специально заказывала и хранила для главной кухарки, хотя, по рассказам Шабани-дра, он и был слишком мал, чтобы помнить «прежний» облик своей тёти. С переездом в Скайрим ей пришлось искать новый способ, как получать необходимый препарат — и тут пригодились связи Катерины в Сиродиле.       Это было сложное зелье, которое, с одной стороны, помогало Шабани-дра выглядеть именно такой, какой она ощущала себя внутри, с другой, снимало все долгосрочные негативные эффекты, которые могли бы быть связаны с таким… переходом. Туда же входила малая доза антидепрессанта. Она прописала Шабани-дра строгий курс, когда и как пить это средство…       Так почему же она просит сейчас ещё? Неужели эффект стал слабеть? От одной мысли сердце начинало биться чаще, и было в этом что-то одновременно смущающее и приятное.       — У твоей тёти… снова болит голова? — Маленькая ложь, поддержание театра. — Ма’Дара, может, мне стоит её осмотреть?..       Она уже начала подниматься из кресла, когда мальчик замахал руками, а потом принялся судорожно ей показывать:       — Не волнуйтесь, Катерина-ко, она говорит… — Он вдруг запнулся, но, быстро взяв себя в руки, продолжил, — она говорит, что это из-за нервов. Мои родители опять…       Ма’Дара неожиданно смолк. Катерина видела, как он резко прикусил губу, и глаза его заблестели. Но ему не надо было «договаривать», чтобы Катерина все поняла.       — Неужели они опять ругаются, что она привезла тебя сюда? — спросила она с искренним удивлением.       Ма’Дара кивнул, всеми силами стараясь казаться спокойным, но нос его предательски хлюпнул. Он показал только два жеста: «лунный жрец» и «дедушка», но Катерина всё сразу поняла.       — Значит, твой дедушка снова настаивает на твоём обучении в монастыре… — пробормотала Катерина скорее сама себе.       Уши Ма’Дары поникли, и сердце её сжалось. В приглушенном свете жёлтого фонаря он показался ей много младше своих двенадцати лет — и намного несчастнее. Первым её желанием было обнять и пожалеть бедного мальчика — но тут ей в голову пришло нечто иное.       — А ты сам как думаешь, Ма’Дара? Тебе нравится здесь?       Глаза Ма’Дары широко раскрылись. Этот вопрос его настолько поразил, что он забыл об обиде и слезах, вместо этого задумавшись. Казалось, такая постановка просто не приходила ему в голову до этого самого момента.       Он некоторое время молчал, его брови сошлись на переносице. Наконец он серьёзно кивнул. С каждым жестом ему будто прибавлялось уверенности:       — Несмотря на холод, в Винтерхолде очень интересно. И мне нравится быть вашим учеником, правда-правда! — он сделал ещё несколько непереводимых жестов удовольствия и энергично затряс головой, потом, видимо, подумал, что взрослые так не делают, и замер с самым серьёзным выражением, на которое способны только дети.       Катерина улыбнулась.       — Я рада это слышать, Ма’Дара. И могу сказать, что это абсолютно взаимно. Я не могла бы и мечтать об ученике лучше, чем ты.       Простая искренняя похвала подействовала на Ма’Дару, как солнце на закрытый цветок. Он словно распустился, стал выше и прямее, и глаза его радостно блеснули.       Катерина бросила один взгляд на ящик стола, где лежали исписанные листы, потом поднялась и вышла из-за стола. Раскрыла руки и улыбнулась Ма’Даре приветливо и, словно отражая его поведение, как бы слегка застенчиво. Теперь уже он сверкнул ей зубами и, больше не пытаясь выглядеть взрослым, крепко ее обнял, спрятав лицо в ее одежде. Оттуда раздался приглушенный всхлип.       — Ох, Ма’Дара…       Рука Катерины сама опустилась на мягкий тёмный мех на его макушке и привычным движением принялась гладить. Взад, вперёд, взад, вперёд. Мальчик против воли захихикал и показал одной рукой, что ему щекотно.       — Ой, правда? — спросила она, изображая удивление. Ма’Дара, не понимая иронии, кивнул в её рубашку.       Они некоторое время стояли в уютной тишине, тихо радуясь присутствию друг друга. Однако постепенно улыбка сошла с лица Катерины. Так странно. После разговора с Йоллен весь вечер мысли её сами собой обращались к прошлому. Чем упорнее она выводила кости древних карандашом, тем дальше уходила е` память.       Детство, все идёт из детства — говорил один философ. И сейчас, прижимая к себе Ма’Дару, она была готова в это поверить…       «Обнимались ли мы с ним хоть раз?»        Вопрос возник в её голове, непрошенный и нежеланный. Да что он значил спустя столько-то лет?       Но тем сильнее было удивление Катерины, когда в груди у неё закололо, и ей пришлось зажмуриться, чтобы удержать резко накатившие слезы. Катерина не знала до этой самой минуты, что ещё способна плакать из-за этого. Из-за обиды. Но боги свидетели, ей вдруг стало страшно обидно.       «Всё ушло, он уже десять лет как прах в семейном склепе, оставь, оставь это…»       Оставить было тяжело. Катерина сделала дрожащий вдох и медленно открыла глаза. Посмотрела вниз. Ма’Дара внимательно на неё смотрел, как смотрят только дети, не понимающие ещё забот взрослых, но чувствующих их печаль, как бы они ее не скрывали. Она улыбнулась ему, правда уже не так весело, и нежно потрепала по щеке.       — Тебе предстоит ещё многому научиться, Ма’Дара. И кстати об этом, — она хитро улыбнулась. — Пойдём возьмём микстуру для твоей тёти.        Аптечный шкаф, где хранились все лекарства, был в операционной на другой стороне больничной палаты. Окон здесь не было, только жёлтые магические светильники приглушённо освещали зал и пять коек. Однако по зевкам Ма’Дары было несложно догадаться, что время шло к девяти. Тётя, его искреннее любящая, тем не менее не щадила племянника на кухне, заставляя помогать со всем (мысли о Шабани-дра всё ещё заставляли её сердце биться чуть чаще, хотя Катерина, как могла, пыталась сосредоточиться на важном). Во второй же половине дня он приходил заниматься к ней.       Смотря на его устало поникшие плечи, Катерина вдруг спросила:       — Ма’Дара, ты на каникулы остаёшься здесь?       Он взглянул на неё, явно не понимая, куда она клонит.       — Тётя говорила, что она никуда не собирается…       Шабани-дра была известна на всю Коллегию тем, что летом проезжалась по южным владениям Скайрима в поисках каджитских караванов. Она искала того же, что и все, кто покинул свою страну — новости и слухи, запасы редких специй и ингредиентов (которые просто не были такими у поставщиков Коллегии), и, конечно, погружение в родную речь.       Катерина иногда забывала, как ей повезло. Имперская экспансия приучила народы всех провинций говорить на тамриэлике — сиродильском, на самом деле, или, как его любят называть имперские аристократы, общем языке. И потому ей сложно было представить, какого это — приучать себя на работе и в быту использовать изначально чуждое тебе наречье.       Но то, что в этом году Шабани-дра не собиралась никуда ехать…       План моментально родился в голове Катерины, и прежде, чем она успела бы передумать, она быстро проговорила:       — Ма’Дара, скажи, если бы мы с Йоллен куда-нибудь отправились, ты бы хотел с нами? Мальчик замер на месте, широко раскрыв рот. Потом спохватился, энергично закивал и принялся кланяться.       — Да, Катерина-ко, конечно, Катерина-ко, спасибо, Катерина-ко! Катерина не удержалась от смеха. Она взяла его за плечи, боясь, как бы от таких кивков у него не отвалилась голова.       — Ладно тебе, Ма’Дара, ты так говоришь, как будто мы уже куда-то поехали! Сначала я поговорю с Йоллен и попробую её убедить, что отпуск нужен всем… Она покачала головой. Отпуск! Серана уже успела поведать ей свои опасения насчёт того, что дети сидят постоянно взаперти. И Катерина была с ней согласна, да и девочкам бы не помешало сменить обстановку. Но стоило Катерине только намекнуть о возможности, чтобы Серана, она или дети оказались дальше пределов видимости от Коллегии, Йоллен будто срывалась с цепи. Лицо её краснело, кулаки взмывали вверх, пока она объясняла, упоминая всех богов и святых, что времени у неё на такое нет. Катерине такая бурная реакция казалась, мягко говоря, странной, но она не хотела довести Йоллен до исступления (что было не так сложно), поэтому переговоры пока далеко не зашли.       Катерина нахмурилась. Сейчас так подумать, поведение Сераны насчёт детей ей казалось тоже слегка… необычным. Она не могла объяснить, чем именно, но её невестка выглядела не очень уверенно, когда речь заходила о Калебе. Подходя к двери операционной, Катерина выдохнула.       «Они — две взрослые самостоятельные женщины, причём матери. Если они не хотят меня во что-то посвящать, это их право».       Однако укол беспокойства она все же почувствовала. Катерина могла только надеяться, что ей хватит терпения, а им — благоразумия…        Ма’Дара за её спиной вдруг потянул её за рукав. Когда она на него посмотрела, он, видимо, по какой-то укорённой в мозгу привычке, сделал резкий вдох, как пловец, перед тем как броситься в воду, и чередой наезжающих друг на друга знаков показал:       — Катеринакоэльгиведьхорошаяправда?       Катерина замерла на пороге операционной. Повернулась к ученику уже всем телом, медленно прокручивая фразу в голове. За месяцы и месяцы каждодневной практики жесты Ма’Дары переводились в её сознании в полноценные предложения без какого-либо осознания. Даже грамматика устных наречий стала проникать в то, как она воспринимала жестовый язык, хотя, на самом деле, ни его распространённые варианты, ни его новый образец, введённый самим Ма’Дарой и быстро подхваченный другими, не имел с ними много общего (если имел вообще).       Катерина покачала головой, отбрасывая попытки проследить линию размышлений Ма’Дары.       — Эльги… девушка, которая учится на курсе Йоллен, так?       Ма’Дара энергично закивал.       Катерина в задумчивости провела пальцем по подбородку.       — Я не могу сказать, что знаю её хорошо, но слышала, что она добрая и отзывчивая особа, хоть и не чурается немного схитрить. А почему ты спрашиваешь?       Ма’Дара резко посерьёзнел.       — Я… принимаю важное решение, от которого зависит многое. — Он сделал какое-то особенно суровое выражение на жесте для «много».       Катерина еле сдержала смех. Ей пришлось прикусить внутренние стороны щёк, чтобы сохранить лицо, а то Ма’Дара бы обиделся.       «Важное решение! Клянусь Марой, это забавно и мило одновременно».       — Раз так, Ма’Дара, я могу только посоветовать тебе хорошо взвесить своё решение, — заметила Катерина, старательно пряча понимающую улыбку. — Особенно, раз оно касается… дамы.       Её муж, конечно, нашёлся бы, чем помочь ему в делах сердечных. Но Катерина не обладала ни харизмой Фьотгара, ни его медовым языком. А уж о собственном опыте говорить и не приходилось…       «Надеюсь только, что Ма’Дара не сильно расстроится, — а то, что, он расстроится, Катерина была уверена, — и что Эльги, эта лисица, не навредит ему. Милый Ма’Дара, как тебя легко ранить, как легко использовать!..»       Каджит, уже не совсем ребёнок, но ещё не совсем подросток, вздёрнул вдруг подбородок и нахмурился, а потом кивнул своим мыслям. Катерине оставалось только пожать плечами, толкая дверь.       Операционный стол, как всегда вычищенный до блеска, сверкнул, когда зажегся магический светильник. Не считая Ксаркса, у Катерины уже давно не было пациентов с чем-то серьёзней сильного похмелья или слабого ожога. Однако если Йоллен будет набирать новую группу в сентябре…       Катерина открыла аптекарский шкаф и пробежалась по содержимому быстрым взглядом.       «Да, отец бы меня за такое отчитал по полной…»       Она поняла, что не может сходу найти нужную склянку, и слегка нахмурилась. Она, конечно, не была столь аккуратна, как он, но даже её вид перемешавшихся склянок привёл в лёгкое замешательство.       «Надо будет завтра провести инвентаризацию».       Так и не найдя спустя минуту поисков нужную бутылку, Катерина посмотрела на Ма’Дару через плечо. Тот стоял, уже чуть не засыпая.       «Поспрашивать его, что ли? — Она мгновение подумала. — Если он ответит правильно, я смогу дать ему немного конфет, что запрещает Шабани-дра».       Эта мысль пощекотала её бунтарскую натуру, и потому Катерина сказала, напуская немного строгости в голосе:       — Так, Ма’Дара…       Каджит, только что клевавший носом, резко выпрямился. Бросив на него ещё один взгляд, Катерина принялась планомерно перебирать склянки с лекарствами с самого нижнего ящика.       — Будет проще, если ты достанешь свою аспидную доску. Вижу. А теперь напиши мне, Ма’Дара, как делается микстура от головной боли.       За её спиной воцарилась тишина, такая долгая, что она испугалась, не заснул ли всё-таки Ма’Дара. Однако наконец грифель заскрипел по аспиду. Через некоторое время в её поле зрения оказалась надпись:       — «1. Берётся голубой горноцвет»       — Какой именно?       В этот раз молчание рук было чуть короче, но Катерина почти что слышала в тишине, как мучительно крутились двемерские шестерёнки в его голове.       — «Растущий в предгорьях?» — появилась не совсем уверенная приписка.       — Правильно, Ма’Дара! — похвалила она его, перебирая банки. Катерина посмотрела на бутыль с троллим жиром, но взгляд пошёл дальше до того, как голова успела что-то подумать. — Важно, чтобы растение было взято именно из такой местности, потому что горноцвет с низин или гор не обладает столь сильными регенеративными свойствами. Но продолжай.       Пока Ма’Дара собирался с мыслями и бурил взглядом черную дощечку в руках, Катерина достала весь средний ящик целиком и начала его методично проверять.       «Да что же это такое?»       Она недавно только показывала Ма’Даре содержимое аптекарского шкафа, когда он стал проявлять интерес к различным лекарствам, что могут пригодиться от простых болезней — и травм, которые порой себе причиняют маги. Она даже оставила его одного сортировать банки, пакетики с таблетками и бутылочки, а сама ушла на обед. Видимо, ей стоило всё-таки потом проверить его работу, он же ещё так юн…       Новая надпись в поле зрения, которую она не столько прочитала, сколько мысленно поняла:       — «2. После обработки к нему добавляется крыло бабочки-монарха».       Катерина оставила ящик на столе и стала просто выставлять весь шкаф, чувствуя, что теряет понимание ситуации.       «Либо я слепая, либо этой микстуры здесь нет. Чего быть не может, потому что я её точно получила».       Чтобы Ма’Дара не почувствовал её беспокойства, Катерина задала вопрос посложнее:       — А что получится, если почти готовое зелье потом варить час вместе с троллим жиром? Судя по выражению лица Ма’Дары, она попросила его определить границы добра и зла. Он сосредоточился, обращаясь к внутреннему хранилищу знаний. Когда там предательски ничего не оказалось, взгляд его заметался по операционной в поисках хоть какой-нибудь. Наконец он, сжавшись, выцарапал с таким трепетом, с каким некоторые произносят предположение, за которым обязательно последует рукоприкладство:       — «Микстура от кашля?»       На самом деле, Катерина предполагала, что это займёт его минут на пять, и в итоге он не ответит. Но Ма’Дара, несмотря на непримечательный вид и стеснительный характер, умел удивлять.       — Верно, Ма’Дара! Не бойся отвечать, даже если не уверен. Ты для того и учишься, — и она ободряюще ему улыбнулась несмотря на то, что теперь весь аптекарский шкаф был разложен перед ней на полу, и ей было не весело.       Катерина приподнялась на цыпочки и стала шарить рукой по самой верхней полке, куда она, правда, никогда и ничего…       — О!       В самом дальнем углу Катерина вдруг нащупала маленькую вытянутую склянку, будто назло спрятанная от ищущих. Катерина, вытягиваясь до предела, подкатила её краю и поймала в руки. На бирке её собственной рукой аккуратным почерком было подписано: от головной боли.       Катерина нахмурилась, смотря на склянку в руках. Мимолётное облегчение отступило, и она поняла, что у неё засосало под ложечкой.       Что-то ворочалось в её голове, за пределами внутреннего светильника, который выхватывал мысли в темноте подсознания. Что-то в порядке — или, точнее, в непорядке в шкафу её беспокоило.       Но что?       «Нет, слишком много на сегодня».       — Держи, Ма’Дара. Передай Шабани-дра от меня пожелания скорейшего выздоровления.       Катерина вручила склянку Ма’Даре, а потом и конфеты. На его неуверенный взгляд она твёрдо заявила, что это — целебное средство, и, если у его тёти будут вопросы, она всегда может зайти и объяснить все. На это Ма’Дара улыбнулся и принял подарок, прижимая коробку к сердцу, как самую дорогую вещь, что ему приходилось держать.       Когда он вприпрыжку убежал со своим ценным грузом, Катерина глубоко вздохнула. Потом посмотрела на разложенные склянки. Прикинула, сколько уйдёт времени — и решила провести инвентаризацию сейчас, не откладывая на завтра.       Она взялась за первый набор — и замерла с банкой в руке, так и не поставив её на полку.       Она вдруг поняла, что было не так.       Троллий жир. Уровень тролльего жира в бутыли едва заметно, но уменьшился.       

***

      Катерина лежала в кровати и думала. Ни о чем конкретно, просто позволила мыслям перетекать от одного сегодняшнего события к другому. Светильник её сознания выхватывал то детей, то Йоллен, то отпуск. Общим фоном было давно привычное ей беспокойство, ощущавшееся, как неразборчивый шум на границе слуха. Иногда Катерине казалось, что она всегда жила с этим чувством. Уже проваливаясь в сон, она почему-то подумала о муже.       …Поля пшеницы. Она видела поля пшеницы, волнуемые ветром, подожжённые оранжевым вечерним солнцем. Она шла сквозь море колосьев, горевших в вечерних сумерках, и дым черными клубами вился вокруг и поднимался вверх, пока догорающие искры падали звёздным дождём. Отец где-то вдалеке бегал с пустым ведром и поливал воздухом бюсты. «Точнее режь, точнее!» — орал он во всю глотку, повернув к ней красное от ярости лицо, и в его глазах плясали огни пожара. Он вдруг двинулся в её сторону, мужчина с мечом наперевес, и она побежала сквозь лес, ветки царапали лицо, хватали её за волосы, словно пытаясь остановить. Она споткнулась, полетела наземь, и рука схватила её за горло.       «Катерина». Идеальный имперский выговор над самым ухом, губы едва-едва касаются её кожи…       Ещё не открывая глаз, Катерина почувствовала, что во сне упёрлась во что-то тёплое. Спина. На ней — жёсткая шерстяная рубашка. Она, не думая, привычным движением ткнулась в неё носом и глубоко втянула запах. Горький нордский эль и сосновый лес. На лицо ей падали разметавшиеся по подушке волосы (она знала, что они каштановые) и слегка щекотали лоб. Фьотгар в ответ на её движение что-то пробурчал во сне. Странно. Ей вдруг показалось, что что-то было не так.       Но что?       — Фьотгар? — спросила она шёпотом у лежащего рядом. — Фьотгар, ты спишь?       Он ничего не ответил, только, кажется, снова что-то сказал и заснул.       Нет, что-то было не в порядке, Катерина это знала. Сердце беспокойно барахталось в груди, пока она прижималась к мужу. Что же она забыла?       — Фьотгар, — настойчиво зашептала Катерина. — Фьотгар, извини, но мне как-то не хорошо…       Катерина приподнялась на локтях и разлепила склеенные ночным песком глаза. Несколько мгновений она не видела ничего, привыкая к мраку. Наконец в темноте комнаты она различила черный силуэт на кровати рядом с собой.       Катерина взяла мужа за плечо и потрясла его, потом ещё. Он не отреагировал. Беспокойство в ней вдруг сменилось злостью. Она бы не стала его будить без причины! И он это знает! Но продолжает спать! Нет, теперь она разбудит его чисто из принципа.        Катерина потянула его за плечо, поворачивая к себе. Ох, и тяжёлый же он был…       Фьотгар перевалился на спину, и его голова безжизненно откинулась на подушку. Взгляд его остекленевших глаз прошёл её насквозь и уткнулся куда-то в потолок.       В горле пересохло. Тело оцепенело. С остановившемся сердцем она смотрела на фиолетовую борозду на шее, на кровоподтёки, на посиневшее лицо.       Крик застрял где-то в груди. Катерина вскочила, запуталась в одеяле и свалилась с кровати. Зажмурившись, она судорожно ползла на спине, читая молитву Маре, пока не уткнулась в холодный камень стены. Махнула рукой — и даже сквозь веки её ослепил жёлтый свет вспыхнувшего магического фонаря.       Глубокий выдох. Не помогло. Ужас продолжал держать её за горло и душил, душил её, не давая сделать вдоха. Ночная рубашка прилипла к телу от пота, обезумевшее сердце стучало в ушах. Но страшнее всего этого было незнание.       Катерина медленно-медленно открыла глаза…       В комнате никого не было.       — Ночной кошмар… — пробормотала она слабо. — Просто… ночной кошмар.       Она закрыла лицо руками и затряслась в приступе беззвучного плача.