Сон в ноябрьскую ночь

- Тарик, ты меня слушаешь? - Да, конечно, прости, просто, когда ты говоришь, рассказываешь что-то, на тебя очень приятно смотреть. Ты такой... Гармоничный. Красивый.- Тарик снова улыбнулся, а Хада отвернулся и фыркнул. - Перестань так смотреть на меня, хотя бы когда мы не одни. Это неразумно, я не хочу, чтобы кто-то знал. - Ты стесняешься меня? - кажется, он выглядел расстроенным, так что Джин поспешил исправиться. В конце концов, он не хотел видеть его огорченным. Что-то внутри него не хотело этого. - Вовсе нет, просто не хочу, чтобы кто-то знал, я говорил тебе уже много раз, а своим щенячьим взглядом ты выдаешь истинную природу нашей связи. - Джин был недоволен тем, что таргонец опять полубездумно на него смотрел. Своим взглядом он мог выдать их отношения, люди вокруг не слепые, Джин знал по себе, ионийцы любят сплетни. А все эти томные взгляды, они настолько очевидны, как казалось ему самому, что не разгадать это просто невозможно. Если кто-то узнает об этом... А, впрочем, какая разница? Они уедут завтра, кому какое дело? Почему Хаду так волновало до сих пор, что же о нем скажут люди. Что подумают? Может потому, что он вовсе не хотел, чтобы к их истории странных отношений, нежности и, чего греха таить, любви, хоть он и не скажет об этом вслух, прикасались чьи-то грязные мысли? Чтобы обсуждали это, бесконечно прикасаясь своими немытыми руками к единственному чистому и трепетному, что осталось в нем. Он злился от одной только мысли, что кто-то может раздевать в мыслях Тарика и его самого, представляя их в постели или в любой другой интимной обстановке. Будто пятная что-то, что не иначе как почти свято в глубине восприятия ионийца. Он не допустит этого, нет. - Пойми, я не хочу, чтобы чьи-то грязные фантазии нас касались, Тарик. А они коснуться, ты не представляешь, насколько люди порочны на самом деле. – Тарик улыбнулся ему в ответ, понимая, что Хада имел ввиду. Он не ожидал, что Джин настолько трепетно относится к их странной, болезненной, но щемяще нежной частной жизни. Теперь он немного лучше стал понимать отстраненное поведение и напускную холодность на людях. - Ладно, Джин, нам нужно принять ванну и ложиться спать, уже поздно. Тебе надо отдохнуть как следует. Ты, должно быть, очень устал. Я помогу тебе немного расслабиться, может массаж в горячей ванне, ммм? – глядя на совершенно непроницаемое выражение лица таргонца, так плохо сочетающееся со словами, что прозвучали тихо и приглушенно, не придерешься, кроме него точно никто не слышал, скулы Джина слегка обметало румянцем. Это все еще его смущало, хотя он и старался не подавать вида, но его идеальное владение лицом пасовало перед тем, что иногда мог сказать или на что мог намекнуть Тарик, особенно в публичных местах. Сейчас маска очень бы пригодилась, но доставать ее нельзя ни в коем случае. Иониец закатил глаза и поднялся со скамьи. - Идем, твои намеки сведут меня с ума. В комнате их ждала большая бадья с горячей водой с отварами трав и цветов и стопкой полотенец на маленьком столике подле нее. Комната казалась Тарику слишком просторной и пустой, если бы не приоткрытый стенной шкаф со сложенными там футонами и свежим бельем. Чудные ионийцы и их тяга к минимализму в жилье поражали его, но он не мог отрицать того, что это очень практично. Пока Джин раздевался и вешал одежду на крючки и копался в сумке в поисках самой эротичной вещи, что Тарик у него видел, полупрозрачного, черного домашнего дзюбана из шелка, Защитник достал матрасы и принялся подготавливать их постель. Когда он закончил, Джин уже стоял одной ногой на ступеньке-подножке бадьи, а другой осторожно пробовал температуру воды в ней. Удовлетворившись изысканием, Хада медленно и грациозно, с удивительным для этого изяществом, погрузился в воду, с наслаждением выдыхая, чувствуя, как тепло воды и магия трав начинают проникать в натруженные мышцы, постепенно расслабляя их, разгоняя усталость. Это подлинное блаженство. Джин оперся спиной о стенку бадьи, прикрыл глаза от удовольствия, разве что не мурча, и не заметил, как Тарик в два шага оказался позади и склонился над ним. - Джин, я обещал массаж… - Открыв глаза, Хада заметил как же близко к его лицу лицо Тарика. Тот подмигнул и нежно коснулся губ Джина своими, ласково и легко целуя, параллельно опуская свои руки на плечи Хады, начиная неспешно и мягко разминать мышцы. Это настоящее блаженство. Горячая ванна, запахи трав, тончайшая магия, невероятно мягкие губы и деликатные, осторожные руки. Забота. Это то, чего не хватало долгие, долгие годы. Джин не признается в этом, но эта забота и мягкость в Тарике всегда его поражали. Осторожный гигант с огромными руками и сердцем, способным любить весь мир. Благородство и любовь, внимание ко всем и каждому. Завораживает. Руки переместились на грудь, выписывая узоры на коже и прослеживая пальцами рельеф тела. Мягко продвигаются к животу, а потом столь же мягко обратно, через мерно вздымающуюся грудь к плечам. Сейчас, когда Джин утомлен долгой дорогой, не стоит пересекать грань. Не стоит дразнить его, и намекать на большее. Лучше сделать это утром, в лучах солнца, проникающих через окно, его смуглая кожа будет вызолочена солнцем, металл правой руки будет блестеть, глаза будут прикрыты, голова чуть запрокинута, а длинные, стройные ноги обхватят талию Тарика сильно, именно так, как ему нравится. Из фантазий Тарика вырвал тихий, низкий голос Джина. - Тарик, я должен оставить тебе немного тёплой воды. Ты должен тоже отдохнуть. - Хада поднялся, твёрдо решив прервать упоительное блаженство, хоть и совсем не хотелось, было бы эгоистично оставить Тарику лишь остывшую воду. - А я хочу чаю. Спущусь вниз, надеюсь на кухне ещё есть кто-то не спящий. Джин вылез из бадьи, наскоро вытерся полотенцем и накинул дзюбан, не особенно заботясь о возможной стыдливости юной девушки. Тарик в который раз думал о том, что ионийцы - поразительно раскрепощенный народ. Они не разделяют бани на мужскую и женскую, а в горячих источниках совершенно не знакомые друг другу мужчины и женщины могут отдыхать совершенно обнаженными, даже без белья или полотенец на бёдрах или груди. Это вгоняло его в краску, рожденного в Демасии, среди огромного количества условностей, правил, приличий и догм поведения. Такое отсутствие стыда было бы признано на родине Защитника настоящей распущенностью, пороком. А здесь это было естественно. Эта свобода взглядов поражала, при том, что даже несмотря на войну, уровень преступности был довольно низким. Ни к чему насиловать, если можно просто попросить. Жаль, что не везде даже в Ионии так. Джин вышел в коридор, разомлевший и окончательно избавившийся от параноидального приступа. Было темно, только свет поздно показавшейся луны лился в редкие окна коридора. Из-за поворота, что вел к лестнице, виднелся тусклый, оранжево-желтый свет лестничного фонаря. Он едва дошёл до края освещенной зоны, почти подошел к витой лестнице, погруженный в свои мысли, совершенно не заметивший притаившейся в глубокой тени ниши опасности. Расположенная между окнами, она не освещалась вовсе, а драпировки тканей, стекающих мягкими складками до самого пола, скрывали бы то или тех, кто мог там таиться, даже при свете дня. Джин неспеша прошел мимо, чтобы через мгновение быть грубо вжатым лицом в стену. Над ухом тут же кто-то жадно и хрипло задышал, а после прошептал, разгоняя свежий ночной воздух смрадным дыханием. - Ну здравствуй, Демон. Как давно мы с тобой не виделись, а? Уже сколько, года три прошло? Помнишь меня? Я вот тебя отлично помню, маленькая шлюха. И все ещё жду своей очереди... Джин пытался вывернуть я из захвата, но все его попытки пресекла его же собственная нахлынувшая паника. Зрачки расширились, все тело одеревенело. Неизвестный некто шумно втянул воздух над его плечом, явно наслаждаясь и смакуя нежный запах трав, смешавшийся с собственным запахом кожи, пряно-терпким, отдающим специями и будто бы солнечным светом. Наблюдая за тем, как запах под действием страха изменяется, становиться таким… Притягательным. Совсем не так, как незнакомец помнил. Он помнил запах страха, пота, крови, душный запах грязного, долгого секса. Не удержавшись, он провел языком по тонкой шее Хады, пробуя, наконец-то, и вкус его смуглой, мягкой кожи. Джина передернуло от омерзения, когда влажный, длинный язык коснулся его шеи и прошелся до самого уха. Дорожка слюны, оставленная им, неприятно стягивая, засыхала на гуляющем в коридоре сквозняке. Все это казалось нереальным после нежности и уюта в комнате, хотелось бежать обратно, кричать, но крик застрял стеклом в горле, а ноги вдруг подкосились и стали совершенно ватными. Впрочем, даже если бы он был в состоянии хоть что-то сделать, он точно знал, что сейчас будет. Его развернул к себе лицом один из тех безликих, грязных людей, что он помнил, среди своей тюремной публики. Он не узнавал его, но это и не требовалось. Всё они тогда были лишь кошмарными личинами демонов, жаждавших растерзать его себе на потеху. Грубые черты, шрамы, и масляно блестящие похотью глаза. Всё с точности как тогда, будто он и не покидал камеры. Будто все, что было на свободе, ему лишь приснилось. Не было свежего воздуха, дороги, нового оружия, что стало ему так дорого, и новых постановок. Не было знакомства с Тариком, его прекрасных, синих, точно ночное небо, глаз, его внимания, терпения, его ласк, не было открытий и понимания, что секс может быть совершенно восхитительным, этого путешествия, бабочек, непрестанного восторга от всего, что Тарик видит. И от самого Тарика. Всего лишь сон, злая шутка затуманенного болью рассудка. И он знает точно, что через пять минут от прекрасного сна не оставит и следа его жестокая реальность. Боль, унижение, грязь. Это все, что у него будет. Пока он, наконец, не умрет в вонючем закутке собственной камеры. Громила ткнул его кулаком в живот, выбивая из лёгких воздух, а другой рукой сжал подбородок, проводя по губам большим пальцем. Джин попытался укусить его, сопротивляться хоть как-то тому, что сейчас будет, но не смог. Зато очень быстро расплатился за опрометчивый поступок ударом в нос. В глазах потемнело, мысли спутались, голову сжало стальным обручем боли, потекла тонкой струйкой кровь из лопнувшего от удара сосуда. Джина окончательно погружало вглубь его страхов и воспоминаний, сдирая, будто кожу, реальность вокруг него. Он уже не видел деревянных, сплетенных из толстых ветвей, поросших кое-где тускло светящимися грибами, стен трактира и тонких занавесей на окнах. Лишь каменные стены камеры, решетку, засаленный, вонючий спальник, скудный свет и демонов, притаившихся в тени. Похотливых, грязных, таких же, как тот, что прикасался к нему сейчас. - Как тебе, а? Ты был такой хорошей девочкой, тогда, давно. Послушной девочкой. Я помню, как ты разводил ноги, как прогибалась твоя спина. Я помню, как сперма стекала по твоим бедрам. Я думал об этом слишком долго, Демон, теперь я воплощу свои фантазии в реальность. Это будет отличное представление, а? Знаешь, сейчас ты совсем другой. Все равно, что сравнивать благоухающую духами Тайю в дорогих одеждах и грязную девку из подворотни в рванье. Так приятно пахнешь, так лощено выглядишь. Но я знаю, что внутри ты остался таким же. Загнанным, жалким животным. Джин молчал, он не шевелился, лишь одними губами затравленно повторял "Прошу, не надо". Он мог только смотреть, отстранённо, будто бы не здесь, на то, как его тела касается большая рука с потрескавшимися ногтями, как она забирается под дзюбан, грубо растягивая пояс, как ведет по бедру, сжимает до синяков ягодицу, как вторая рука держит его за горло, не давая даже возможности сопротивляться. Демон перед ним явно наслаждался процессом. Он снова и снова касался безвольного тела Джина везде, где мог дотянуться. Проведя по бедрам, он поднимался выше, по впалому животу к дрожащей от мелкого, поверхностного дыхания груди, сжал до боли сосок, снова опустился к ребрам, талия, снова ягодицы. На этот раз от попытался проникнуть пальцами между ними и толкнуться на пробу, но все мышцы в теле Хады были так напряжены от скручивающего и спазмирующего приступа паники. Это был подлинный, животный страх, который сковал льдом даже его мысли. Даже память. Он забыл о том, что Тарик неподалеку, что достаточно крикнуть и все это кончится. Ужас заполнил его целиком. - Да уж, убийца из тебя, все же, так себе. Как же ты вышел? Подставил задницу кому-то из правящего совета? Хотя, должно быть, после того как тебя пускали по кругу не очень-то там было, а? И кто повёлся на такую пользованную, растраханную шлюху как ты, Хада? Что, что ты там бормочешь? Не надо? Почему это еще? Разве ты хоть раз слушал кого-то из своих жертв? Я точно не слушал. Я ждал этого давно, и пришел взять, что хочу. А будешь сопротивляться, мы тебя немного проучим, совсем как раньше. Внешность, конечно, пострадает, но будешь посговорчивей зато. Джин отводил глаза. Его кошмар ожил, он снова беспомощен. Они снова делают все, что захотят. Снова это осквернение, снова грязь. Снова сковавшая его паника, ступор. Снова ледяные, металлические черви под кожей. Он снова жертва. - Что тебе не нравится, Хада? Ты должен радоваться. Сам знаешь, ты уже неликвид, старый, да еще и пользованный. Радуйся, что на тебя вообще обращают внимание. Хотя задница все еще отличная. Удивительно, а? Джин не смог бы услышать шагов в коридоре, даже если захотел бы. Тарик, раздевшись до одних лишь штанов, никак не мог решиться снять и их и влезть в воду. Что-то явно не так. Слишком долго Джин ходит. В конце концов, тревога взяла верх после недолгих колебаний, и он вышел из комнаты, нужно было отыскать Джина. Звуки в темном коридоре уже не предвещали ничего хорошего. Кажется опасения вполне оправдывались, он слышал шелест чьего-то шепота, смешки, не разбирал отдельные слова, но интонация была пропитана едва ли сдерживаемой похотью. Завернув за угол к лестнице на первый этаж, Тарик увидел грузного мужчину, прижавшего Хаду к стене. Лицо его вечно ироничного спутника застыло панической маской, с расширившимися от ужаса глазами, кровь, тонкой струйкой стекала из его носа на губы, крася их в неправильно-алый. Он был безнадежно, катастрофически напуган. Даже хуже, чем Тарик видел после кошмаров или после приступов. Он увидел настолько скованного страхом Джина, что он боялся даже дышать, пока этот бандит прикасался к его внутренней стороне бедра, ведя ладонь выше. Тарик думал, что искоренил злобу и ярость в себе. О, как он ошибся. Ненависть такой силы пронзила всю его душу, что он с трудом понимал, что вообще делает. Как этот грязный человек позволил себе прикасаться к Джину? Как он мог сделать с ним это, напугать настолько сильно, ударить его. Кажется, Тарик зарычал, бросился вперед, мужчина, наконец-то, заметил новую фигуру на сцене. Он отшагнул в сторону от чудом оставшегося на ногах Хады и направился к Тарику, вытащив из ножен на поясе кривой кинжал, полагаясь на него, как на преимущество в бою. - О, глядите, у тебя уже есть дружок, да? Значит ему ты теперь подставляешь зад? Представляю, ты ведь без этого не можешь, да? Ничего, я его грохну сейчас, а потом мы славно позабавимся втроём с нашим с тобой общим приятелем. Он тебя здорово сосать научит. Возможно нам придется зубы тебе выбить, а то знаю я твои выходки уже, но сосать будешь отменно. Здоровяк ухмылялся, рассчитывая на скорую победу, но очень зря. Сделав пару пробных выпадов и оставив порез на боку Защитника, он попытался атаковать всерьёз, целя в открытое горло. Тарик оскалился, будто дикий медведь, перехватил руку с оружием и сжал запястье с такой силой, что кости с хрустом сломились, а кинжал выпал, воткнувшись острием в пол. Все это время мерзавец смотрел в лицо Защитника, выражающее чистую, ничем не прикрытую и не сдерживаемую ненависть. Открытое желание сломать, искалечить, разорвать, убить. Противник мешком осел на пол от боли, как раз вовремя, чтобы встретить удар коленом прямо в лицо. После, склонившись над уже потерявшим всю браваду бандитом, Тарик методично, с удивительной для него яростью принялся молотить его кулаками по лицу, превращая и без того лишённые всякого изящества черты в алое месиво. Он бил снова и снова, его руки, грудь и даже лицо были в брызгах крови, рана на боку сильно кровила, хоть и не была опасной. Кровь пропитала левую штанину, хотя определить насколько сильно было трудно, ткань штанов была темной, а света совсем мало. Джин лишь потерявшись в эмоциях и событиях окончательно, судорожно сжав воротник и полы дзюбана, пораженно смотрел на то, как его прекрасный, сияющий защитник всякой жизни в мире своими руками вбивает кости носа в мозг человеку, распластавшемуся под ним. Определённо мёртвому уже секунд пятнадцать - двадцать назад. Это было пугающе, но восхитительно. Неужели он способен на такое ради Джина? Способен забрать так трепетно оберегаемую им жизнь? Выходит, что так. Выходит, Джин настолько ценен для него, что его безопасность и жизнь перевешивают жизнь этого человека, хотя, строго говоря, они оба мерзавцы, убивавшие других людей. Что же такого особенного в нем, если ради него это чудесное создание готово пойти против всех своих принципов и голыми руками разбить череп человека, смять его жизнь, раздавить её? Это любовь? Такого доказательства серьёзности таргонца он ждал? Понятного и родного его запятнанной алым душе? В горле комок, но было остро необходимо сглотнуть его и прекратить это. - Тарик, прошу, хватит. Он мёртв. – голос был похож на вороний грай, мгновенно запершило, пришлось прокашляться. Когда Тарик поднял глаза на Джина, взгляд его все ещё сквозил ненавистью. И когда он поднялся над телом, презрительно смотря на убитого им только что головореза. Но когда он делает шаг в сторону Хады, его лицо становится обеспокоенным. Тарик отчаянно боится, не причинил ли этот ублюдок ему вреда. Быстро осматривая, и понимая, что в целом, за исключением носа, ничего серьёзного не произошло, он оглянулся и до него медленно дошел ужас происходящего. Только что он убил. Убил одного из тех, кого поклялся защищать ценой своей жизни. На грани восприятия все ещё оставалась мысль о том, что этот мерзавец был здесь не один. Нужно было действовать быстро. Второй мог появиться с минуты на минуту. - Джин. Я отнесу его в пустую комнату, он говорил, что не один здесь. Будь начеку, хорошо? - Я разберусь с ним. Отволоки этого и неси полотенца, надо вытереть кровь в коридоре. Джин подхватил кинжал теперь-уже-трупа и пошёл по коридору дальше. Оцепенение пришлось стряхивать очень быстро, времени на рефлексию не было совсем. Что же, намечалась охота. Закоченевшие мышцы разогнать было тяжело, но необходимо. Иначе у него не будет шанса зарезать вторую скотину тихо. Поднимать шум было нельзя, а теперь, и поспать не получится. Придется инсценировать пьяную поножовщину, отмывать кровь, собираться впопыхах и бежать из трактира. Ну почему всегда вот так. Неужели хоть раз не может получится нормально что-то, кроме постановки. Личная жизнь – сложная штука. Слишком уж сложная. Особенно, когда прошлое Джина вмешивается в его настоящее. Грубое нарушение временной линии повествования, отвратительная пьеса, скверные статисты. Услышав тяжёлые, но осторожные шаги в тишине, он замер в тени ниши, вроде той, где его самого поджидали. Теперь все повторится, но с точностью до наоборот. Эта тварь ждет добычи, хочет поживиться, но он сам станет добычей. Простой, бессмысленной, но очень необходимой. Некрасивой, не несущей смысловой нагрузки и развития сюжета, но просто необходимой. Джин вспомнил лицо человека, что сидел с тем увальнем за столиком. Он не ошибется, он разделается с ними раз и навсегда, выбьет почву из-под ног своего страха. Хотя бы на время. Как только идущий на звуки сообщник почти поравнялся с Хадой, тот тенью выскользнул из ниши и одним точным ударом вонзил сжатый в правой руке кинжал по рукоять в сердце охотника, ставшего жертвой. Широко улыбнувшись в лицо будто не понимающему, что случилось и как же так, бандиту, он подхватил было начавшее завалиться тело, и, насколько мог тихо, потащил его к комнате с первым трупом. Что сказать, ночь просто великолепная. Тарик принёс мокрое полотенце, старался затереть лужу крови и размышлял о том, как, в сущности, легко, совершенно без борьбы внутри себя, он совершил настолько ужасную вещь. Это чудовищно, отнимать чью-то жизнь, но ведь этот человек угрожал Джину, он причинил бы ему вред, собирался изнасиловать его и избить, а после, скорее всего, убить. Он испытал бы ужасные страдания, пока эти двое "воспитывали" бы его. Они хотели насилия над другим. Сознательно, с полным отчётом в своих действиях. А Тарик лишь защитил того, кто ему дорог, кого он любит. Он защитил свой хрупкий лотос, не позволил этим людям растерзать его, уничтожить. Это правильно. Но почему же тогда так больно, тяжело и страшно? Почему? Джин показался из-за угла, с трудом волокущий тело. Тарик тут же встал, в один шаг оказался рядом, забирая слишком тяжёлую для хрупкого ионийца ношу. - Я отнесу его туда, закончи с кровью. Хада был совершенно разбит. Он дотер лужу на полу и, пошатываясь, понёс окровавленные полотенца в комнату. Их надо забрать с собой. А полотенца из другой комнаты принести к ним, чтобы не вызвать подозрений. Пока Тарик наскоро устраивал сцену гипотетической пьяной драки, Джин старательно мочил свежие, сухие полотенца. Когда Защитник, наконец, вернулся, он застал Хаду свернувшимся у бадьи на полу. Его накрыло апатией, взгляд был пустым и безжизненным, он будто был не здесь. Тарик осторожно прикоснулся, вырывая из пугающего забытья, бережно поднял Джина, отнес на футон и, сменив штаны, сел рядом с ним. Кровь давно уже остановилась, но мокрыми штанами так легко было замарать простынь и матрас, тогда все их старания пошли бы прахом. Они смотрели друг на друга с минуту, пытаясь сохранять какую-то иллюзию спокойствия, Джин сдался первым. Слезы покатились по его щекам, безумно горячие, просто обжигающие в сравнении с похолодевшей кожей, а первые всхлипы, родившись где-то в районе диафрагмы, сотрясли его исстрадавшееся тело. Тарик совершенно потерял мысли о себе. Джин и слезы. Это было просто чудовищно. Это разрывало его сердце, раскалывало душу на части. Это нельзя было выносить. Он осторожно обнял Хаду, медленно протягивая к нему руки, чтобы тот не испугался. Джин вначале дернулся, но поняв, что это Тарик, его Тарик, заботливый, мягкий, только что убивший за него человека и почти поощривший убийство второго самим Джином, Тарик. Тягучая, будто патока, болезненная нежность медленно наполняла душу Джина. Он понимал теперь, насколько глубоки чувства таргонца к нему, насколько он на самом деле может быть дорог кому-то. Никто и никогда не делал ради него ничего такого. Даже близко подобного. Будто отмерев, он протянул левую руку и зарылся пальцами в длинные, мягкие, как лучший ионийский шелк, волосы Тарика, успокаивающе их перебирая, отчаянно стараясь подарить хоть немного утешения. Что же должен он сейчас чувствовать? Это крушение всех его идеалов, это огромная драма, и все из-за любви к чудовищу. Тарик, так старательно убеждавший его, что Джин способен на большее, нежели убийства, отрицающий его почти демоническую натуру, отчаянно находящий в нем нечто светлое, чистое. Как же он кошмарно пострадал и еще пострадает из –за любви к монстру по имени Хада Джин. Все, что угодно способна снести его запятнанная совесть, но только не это. Не страдания и боль этого человека. Хада прижался к нему теснее, так, чтобы чувствовать биение сердца, продолжая нежно поглаживать Тарика по голове. Тихий шепот – единственное, что давалось ему из-за множества спазмов и асфиксии. - Тарик. Послушай я… Спасибо тебе. Ты спас мне жизнь, если бы не ты, они бы сделали, что хотели, а потом убили бы меня. Я очень благодарен. Правда. Защитник просто слушал этот хрипловатый, тихий, такой бесконечно родной голос. Он готов был слушать его вечно, вот так прижимаясь тесно, чувствуя дыхание и тепло тела. Шок от пережитого медленно, крошечными шагами, но отступал. Тарик понял одну очень важную вещь. Он сделал все это ради того, чтобы этот слегка надтреснутый, низкий голос не замолк сегодня навсегда.