И останется только

"Ничего святого"

Красные густые капли стекали по черным прядям длинных волос. Кости ныли, многие были сломаны, а то и вовсе раздроблены. Несколько рёбер пробили лёгкие, дышать было тяжёло. Алая жидкость сочилась из ран, покидая тело, забирая с собой остатки сил. Иллуми сидел, облакотившись на холодную стену, спиной. О, как она сейчас напоминала ему стены его поместья. Впервые за столь долгое время, он чувствовал себя таким беспомощным, мальчиком прикованным цепями и связанным безысходностью. В голове промчалось глупое, хотя уж скорее болезненное, детское воспоминание, но вскоре исчезло без следа. Всё словно проносилось сквозь него, звуки, реальность, все ускользало,  уступая место досаде. Он был готов к смерти, но явно не желал её. На него падала тень, а его замутненный взгляд улавливал стоящую рядом фигуру. Хисока смотрел на него сверху вниз, зловещая ухмылка заняла свое прежнее место на его неестественно бледном лице. Полюбовавшись видом своего полумертвого мужа, он присел на корточки, чтобы их лица были на одном уровне. – Неважно выглядишь. – ... Иллуми молчал. Его некогда глубокие черные глаза, с каждой секундой теряли былой блеск, становились блеклыми и серыми. Из них уходила жизнь. Хисока всматривался в бледное, в некоторых местах испачканное кровью лицо убийцы. Оно было ему так знакомо, но не как лицо любого, просто ранее встреченного человека, оно было ему привычно, приятно. Фокусник протянул руку и заправил непослушную прядь Иллуми за ухо. Волосы были мерзкие на ощупь, создавалось впечатление, что они вымокли в смоле. Комнату заполнял тошнотворный запах металла, оставленный недавно оконченной битвой. Кажется, Иллуми больше ничего не замечал, ничего не видел, не чувствовал, не различал и не слышал, его глаза оставались открыты, однако едва ли в его взгляде можно было уловить какой-либо смысл. – Иллуми – позвал его Хисока, с какой-то, несвойственной тому, опаской. –... Иллуми молчал. Что-то изменилось в настроении Хисоки. Былое ликование сменила досада и разочарование. Он хотел убить Золдика, но не хотел, чтобы тот умирал. Это так нелогично, но вполне соотносимо с его переменчивым характером. Он не чувствовал себя победителем, это его раздражало. Его раздражало непонимание собственных эмоций. Хисока всегда носил маску. Не для окружающих, нет, скорее для себя. Волосы, цвет которых он столько раз менял, скрывая свой настоящий, его доведённые до идеала лицо, тело, навыки, всё это было создано для того, чтобы он больше никогда не был тем никчёмным, слабым мальчиком, выживающим на помойке. Неужели он жалел. Казалось, он мог контролировать любую ситуацию, которую хотел. Но вот, сразу перед ним, Иллуми пропускает последний вздох, уже ничего сделать невозможно. Невозможно, даже для Хисоки. Единственный, кого он считал достойным, кому он мог позволить себя убить. Его лицо стало безумно холодным под ладонью фокусника. Неужели Хисока чувствовал грусть. Он, наверное, уже и позабыл как это, чувствовать грусть. Убийства забавляли его, или же вовсе оставались безразличны. Для Мороу не было ничего святого и никого, кто был бы ему хоть каплю дорог. До этого самого момента. Ранее, он хотел узнать, что почувствует, если убьет Иллуми. Теперь же он жалел, так как почувствовал, что тот был близок ему. Намного ближе, чем они оба могли предположить. Через небольшие, круглые окна корабля пробивался прозрачный лунный свет. Что-то блеснуло рядом с рукой Золдика, что не ускользнуло от внимания Хисоки. Он взял холодную, бледную руку в свою. На безымянном пальце Иллуми было кольцо, то самое, что Хисока оставил ему, в шутку, вместе с договором, заранее предполагая, что убийца не станет относится всерьез к такой безделушке. Нет, кажется, только он не мог предположить. Хисока сел рядом с Золдиком, положив голову ему на плече. Он снова улыбался, вот только уже с иронией и долей горечи. Он будто снова ничего не имел, как когда-то в детстве..