Road to Hell

В сентябре тысяча девятьсот тридцать восьмого года в высших эшелонах европейской политики кипели дипломатические страсти. Амбиции окрепшей Германии росли с невиданной скоростью, так же как и ее территориальные аппетиты. Земельные претензии немцев к Чехословакии обросли четкими условиями, которые германский рейхсканцлер поспешил твердой рукой оформить в единый ультиматум и выкатить его не ожидавшему такой подлянки президенту Эдварду Бенешу. Поначалу Бенеш готов был уступить Судеты, на которые разинул пасть нацистский хищник. Однако после знакомства с текстом ультиматума чехи заартачились, ибо ни президента, ни народ не устраивала перспектива потрошения их страны Германией и ее закадычными приятелями — поляками и венгерцами, что имели свои пререкания с Чехословакией и тоже были не прочь поживиться потрохами молодого государства. Европа напряженно следила за событиями, предчувствуя надвижение чего-то очень нежелательного, заокеанские соседи жевали попкорн и делали ставки, а закулисные дельцы европейских МИДов перебирали варианты спасения внезапно зашатавшегося мира. Великобритания в ужасе затряслась, когда получивший отказ на свои требования немецкий хищник злостно сжал когтистые лапы в кулаки и окинул нервно икнувших чехов свирепым взглядом. Британский премьер-министр Невилл Чемберлен метался в попытках предотвратить новую катастрофу — уж слишком свежи были в памяти страшные годы Мировой войны, что унесла не один десяток миллионов людских жизней, оставив калеками сотни тысяч тех, кому удалось выбраться живыми из этой огромной мясорубки, смертоносным катком прокатившейся по Европе. Чемберлен каждый раз крестился дрожащей рукой от осознания, какой масштабный кошмар придет тяжелой поступью на британские земли в случае, если чехи продолжат вставать в позу гордой державы вместо того, чтобы смириться со своей незавидной участью и отдать то, что требует Германия. Отведение угрозы от Англии, к коему стремился Чемберлен, означало либо предотвращения войны вовсе, либо поворот немецких пушек на Восток, в страну новоиспеченного коммунизма, которую европейские демократии боялись едва ли не больше, чем агрессивного немца. А пока шли переговоры между немецким рейхсканцлером и британским премьером, последний усердно пытался уболтать достопочтенных сэров из Палаты Общин и собственных министров принять его сторону на случай войны мнений в парламенте. Оппозиция продолжала вещать о том, как Артур Невилл Чемберлен своими неуклюжими и позорными попытками сохранить мир только подливает масла в огонь, раззадоривает немецкие аппетиты еще больше и подставляет под удар всю Европу. На стороне противников Чемберлена оказалось достаточно авторитетных лидеров мнений, чтобы образованные и не очень массы разделились на два лагеря — противников и сторонников дружбы с Германией. Конечно, если тот смехотворный фарс, который нынче разворачивался между англо-немецкими дипломатами можно назвать дружбой. В дождливое осеннее утро министр иностранных дел Эдвард Вуд, известный в широких кругах как лорд Галифакс, по обыкновению явился в лондонскую резиденцию премьер-министра на Даунинг-стрит. Министр собирался лично отчитаться об успехах англо-немецких переговоров. Предстояло оповестить господина Чемберлена о том, что все идёт как по маслу и сейчас наилучшее время для того, чтобы наметить очередную встречу с рейхсканцлером Германии. Это рандеву должно было стать решающим в сием неприятном деле и окончательно поставить точку в этих несчастных переговорах. И все это без вездесущих журналистов и парламентских выскочек, готовых при каждом удобном моменте разорвать Чемберлена на тысячу маленьких премьеров. Старые вояки вроде сэра Уинстона Черчилля, вечно всем недовольного и взявшего за привычку высказывать свое «фи» каждый раз, когда его не спрашивали, имели обыкновение не доверять решениям главы своего правительства, который, по их представлениям, обязательно загонит страну в еще более безвыходное положение, чем сейчас, навсегда поставив жирное пятно позора на британской репутации. Увы, опыт Мировой войны давал о себе знать не к месту возникающими приступами паранойи у ветеранов, что ныне восседали в Палате Общин. Для полной картины не хватало только крупномасштабной информационной войны в прессе, что в свое время творилась у французских соседей, но пока что нападки со стороны либералов и отряда Черчилля, которого, к счастью, удалось загнать в политическую изоляцию на неопределенный срок, не обрели еще достаточной аргументации кроме беспочвенных, на взгляд Чемберлена, воплей о развязывании войны вопреки пацифистским заявлениям. Галифакс застал главу правительства в его собственном кабинете. Невыразимая духота помещения и спертый воздух свидетельствовали, что здесь не проветривали, как минимум, три дня. Вид же самого Чемберлена красноречиво говорил о том, что все эти три дня он безвылазно сидел в кабинете, впахивая без сна и отдыха. Гора документов и неразобранной корреспонденции на столе, что громоздилась рядом с опрокинутой чернильницей и сиротливо стоящей на краю вазой с тремя завявшими хризантемами, служили явственной демонстрацией морального состояния премьера. Последний сидел, навалившись на стол всем телом и обхватив ладонями лицо. Галифакс деловито кашлянул, привлекая к себе внимание. Встретив равнодушный и погасший взгляд главы правительства, лорд опустился в кресло напротив, наблюдая за тем, как Чемберлен распрямляет спину и разминает затекшую шею. Сколько он так сидел, в столь неудобной позе, погруженный в свои мысли? Галифакс закашлялся, на этот раз по-настоящему — в этой комнате хоть топор вешай, не продохнуть. И как только господин премьер-министр этого не замечает? Чемберлен поморщился и устало потер переносицу. События складывались не лучшим образом. Готовые вот-вот начать новую войну немцы сейчас являлись головной болью для всей Европы и для него самого в особенности, как для главного миротворца, так еще и родная оппозиция не упускает возможности побольнее кольнуть в бок очередным обвинением в бесхребетности. — Черт бы побрал этих немцев… — пробубнил Чемберлен. Галифакс оживился. Для премьер-министра было не характерно начинать разговор с проклятий в адрес кого бы то ни было, а тем более не поздоровавшись. Но, судя по состоянию Чемберлена, ему сейчас было не до любезностей. — …А в особенности этого Гитлера. — продолжил Чемберлен уже в открытую, — и без того проблем из-за его реваншистских замашек не оберешься, так еще и партия вигов никак не умолкнет. Поперек горла уже стоят их желчные статейки в прессе, особенно радуют пассажи из-под пера достопочтенного сэра Уинстона. Плоды собственного параноидального воображения он выдает за непреложную истину, а ведь его вес, несмотря на то, что он отошел от дел, довольно велик. — Во всех смыслах. Галифакс усмехнулся собственному каламбуру и понимающе закивал, слегка откинувшись на спинку бархатного кресла. Он привык, что достопочтенный друг периодически изливал ему душу. И пускай мозг каждый раз кипит от переизбытка его откровений, это было всяко лучше, чем потом получить премьера с профессиональным выгоранием. Впрочем, судя по убитому настроению Чемберлена, которое устойчиво держалось все последние дни, до выгорания оставалось недолго. Работа у него все же нервная, и как бы не старался Галифакс, ненавязчиво предлагая Чемберлену посетить психотерапевта, да как бы невзначай оставляя на его столе визитки с адресами хороших специалистов, Чемберлен лишь отшучивался или одаривал Вуда обещаниями прислушаться к его советам. На практике этого так и не случалось. Чемберлен с трудом поднялся из-за стола и начал мерить просторный кабинет медленным нервным шагом. Погода за окном разыгралась не на шутку, а премьер ходил из угла в угол, наращивая скорость, словно старался поспеть за ритмом барабанящего по стеклам дождя. Глухое постукивание капель внезапно пробудило жуткие воспоминания. Военный марш, строй шагающих по Европе солдат, пулеметная очередь, серое небо над полем, стаи ворон, кружащие над гигантскими ущельями братских могил. Премьер почувствовал, как мурашки бегут меж лопаток от одной только мысли, что придется проходить это снова. — Хотя Черчилль и стремится к сотрудничеству, мне он доставляет больше хлопот, чем все остальные министры и парламентарии, вместе взятые, — вполголоса посетовал Чемберлен и вдруг обернулся к вынужденному слушателю, — он ратует за вооруженное противостояние, но скажите на милость, что мы можем сейчас противопоставить Гитлеру? Это был риторический вопрос. Не нужно было быть гением, чтобы осознавать шансы Англии на случай войны с Германией. Из Мировой войны страна вышла ослабленной не только лишь морально. Восстановительный период затянулся, по сей день не хватало ни вооружения, ни желания воевать, а потенциальное пушечное мясо все еще жило с глубокой психологической травмой, оставшейся после прошлой встряски. Мировая война была беспрецедентным событием, не похожим ни на одну из тех войн, что уже приходилось проходить не только британскому народу, но и всему миру. В сознании трепетных, запуганных масс она по сей день являла собой ад на Земле, не имеющий ничего общего с бравой романтикой героических эпосов, коими раньше зачитывались мальчишки, грезившие о подвигах в сражениях. Наивная патриотическая бравада, которой поначалу были охвачены массы, рассеялась уже на второй год войны. Даже бывалые генералы впадали в ужас от сюрпризов, что раз за разом преподносил человечеству вестник апокалипсиса, именуемый Войной. Месяца в окопах, среди грязи и смрада, болезней и искалеченных трупов товарищей. Тяжёлые облака летучего яда, опускающегося на траншеи, в которых гибнули сотни, скрючившись на выжженной земле, в месиве из ошметков собственных легких и крови. Повисшие на шипах колючей проволоки и валяющиеся тут и там тела, десятки контуженных в полевых госпиталях, что неделями лежали в одном положении и смотрели перед собой невидящим взглядом. Смерть, черным коршуном кружащая над полями, черной тенью следующая за каждым солдатом. Вечное чувство мучительного ожидания неизбежной гибели. Сегодня уже каждый знал, как сильно изменилась война с наступлением нового времени. Двадцатый век не хронологически, но исторически начался с Великой войны, когда брат пошел на брата, когда встретили свой конец четыре империи и отдали жизнь свыше десяти миллионов солдат. И смерти их остались в анналах истории сухими цифрами статистики, погребённые в глубинах массовой памяти. Десять миллионов, убитых ни за что. Британский народ добровольно ни за что не пойдет на такие жертвы еще раз. Битвы на Сомме и при Пашендейле навсегда оставили ужасные шрамы, которые все еще напоминали о себе, и мало кто из британских политиков отважился бы предложить своему народу пережить эти сражения снова. Многие британские солдаты собственными глазами видели в Испании работу «орлов Геринга» из Люфтваффе и были уверены, что в этот раз немецкая бомбежка точно сотрет Лондон с лица земли. Чемберлен с отчаянием думал о том, что в случае нового кровопролития, начнись оно со дня на день, главное, что сможет с успехом сделать Великобритания — найти простыню побольше и поднять белый флаг над Букингемским дворцом. — Молчите? Оно и понятно. Очень жаль, что эта информация категорически отвергается некоторыми особо одаренными умами из парламента. Как бы грустно это не звучало, судьба Чехословакии была предрешена еще с начала года. Она слишком мозолит Гитлеру глаза, чтобы существовать в своих нынешних пределах и далее. А из-за невовремя проснувшейся у чехов гордости может начаться война. Кто будет виноват в этом? Нынче чехам может помочь разве что сам Господь Бог, а мы сейчас такие себе кандидаты на его роль.— раздраженно махнул рукой Чемберлен, — Бенеш может обвинять нас в предательстве. Однако я не понимаю почему мы должны впрягаться за безопасность чехов, имея воз собственных проблем. Премьер тяжело вздохнул. — В начале века было гораздо проще, — продолжил он, — тогда объявление войны автоматически вовлекало в конфликт Канаду, Австралию и Новую Зеландию на нашей стороне. А сейчас что? У нас нет гарантии, что мы не останемся с Германией один на один, если вступимся за Чехословакию. Чемберлен говорил не очень громко и почти с грустью, но его трясло и шатало. Министр дипломатии молча слушал премьера с крайне участливым видом, из вежливости стараясь не замечать охватившего Чемберлена легкого тремора. Напряжение из-за свалившихся на голову, аки снег в апреле, проблем давало о себе знать пошаливающими нервишками. Впрочем, нужно было отдать премьеру должное — в отличие от того же чтоб-ему-пусто-было Гитлера, чьей привычкой было костерить подчиненных истеричными воплями, Чемберлен никогда не позволял себе слишком сильно расходиться. Это и делало его в глазах трепетной общественности истинным британцем. Таким, каким рисуют его образ авторы сборников правил хорошего тона и этикета настоящего англичанина. Чемберлен замер у окна и смотрел на улицу. Дождь лил не переставая. На мостовой Даунинг-стрит слепо таращились в небо мутные зеркала луж. Серая, как на фото, панорама фасадов зданий и темные занавешенные окна, выходящие на непривычно пустынную лондонскую улицу, дополняли тоскливую картину. Становилось все прохладнее. Чемберлен чувствовал странное волнение, словно бы все, что может пойти не так, в один миг пойдет не так, стоит ему переступить порог резиденции германского рейхсканцлера в назначенную дату. Он мог бы махнуть рукой и отменить все встречи и договоренности, подать прошение об отставке и уехать подальше от вечно пасмурного Лондона, от всех этих политических интриг и грызни, от постоянного тревожного ожидания войны и груза ответственности, но… общественность его не поняла бы. Артур Невилл Чемберлен остался бы в памяти предателем своего народа, трусом, покинувшим свой пост в трудный момент и бросившим свою страну на произвол судьбы. — Мы должны избежать войны любой ценой. Если она разразится и народ узнает о нашей позорной немощи, нас с Вами просто повесят на фонарных столбах. — В любом случае, против коалиции мировых держав немцы не пойдут. Антанта на своем примере уже доказала что, объединившись, европейские демократии смогут одолеть любого агрессора. — прагматично заключил Вуд, поправляя очки. — На стороне Антанты воевала Россия. А сейчас она превратилась в гигантский оплот антагонизма к европейской цивилизации. Вы предлагаете связаться с Россией сейчас?. — Чемберлен вопросительно поднял бровь и скрестил руки на груди. Галифакс замолчал. Чемберлен отвернулся и задумчиво глядел во тьму углов слабо освещенного кабинета. — По моему скромному мнению, — заговорил Галифакс, — Гитлер был и остаётся всего лишь полоумным реваншистом, возжелавшим отомстить всей Европе за унижение Германии Версальским договором. Но поверьте, господин премьер-министр, такие, как он всегда сдуваются на полпути. У Гитлера вряд-ли хватит амбиций на захват целого континента. Хищник в один присест заглотит такую лёгкую добычу как Чехословакия, за которой, в свою очередь, открывается дорога на Восток. Вы ведь помните, что нельзя не отметить заслуги Гитлера по уничтожению коммунизма, Германия по праву может считаться Бастионом Европы против большевизма. Все заявления и действия Гитлера кричат о его стремлениях уничтожить большевизм. Сейчас он расправится с коммунистами у себя дома, а затем решит дожать и главный столп коммунизма в мире, — Галифакс заговорщицки прищурился, — думаю, вы понимаете, что за этим последует. — Война. — туго сглотнул Чемберлен. — Согласитесь, даже в таком случае Англия продолжит свое мирное существование. Всего лишь нужно, чтобы с немцами воевал кто-то другой, если этот полоумный маньяк Гитлер не уймется после поглощения Чехословакии. Но это уже не будет нас касаться. Во взгляде Чемберлена явственно читалось недоверие прогнозам Галифакса. — Уверяю вас, мы идём в верном направлении. Осталась лишь пара шагов до нашей общей цели и Великобритания может спать спокойно, — добавил министр иностранных дел. Премьер смотрел на лорда уставшим взглядом в ожидании его последующих слов. Вуд молчал, сохраняя услужливо-заговорщицкое выражение на одутловатом бескровном лице. Премьер понял, что тот закончил. Он отошел от окна и побрел к столу. Галифакс еле слышно проследовал за ним, ожидая от того дальнейших комментариев. — Это безнадежно, — пессимистично вздохнул Чемберлен и опустился в кресло. — Благодарю за вашу службу, дорогой друг. Можете идти. Дождавшись, когда за министром закроется дверь, Чемберлен откинулся на спинку кресла, сползая по ней вниз и тяжело огладил лицо ладонями. Он не спал нормально уже трое суток, успевая отдыхать лишь урывками из-за некстати нагрянувшей бессонницы. Под уставшими глазами залегли синяки, седина на висках, казалось, стала ещё белее, а почтенный возраст премьера ещё заметнее благодаря чётче проступившей на лице паутине морщин. И все это вкупе с постоянным напряжением. Чемберлена начинало бесить и раздражать все — нерадивые секретари, входящие без стука министры, медлительные машинистки, опрокинутые по собственной неосторожности вазы, залежи неразобранной документации, завявшие цветы в кабинете, опрокинутые чернильницы, пыль на полках и еще сотни других вещей, включая само мироздание. Слава Богу, пока у него хватало сил сдерживать себя и не срываться на всех и каждого. Хотя, в свете последних событий Чемберлен не мог быть уверен, что ещё три дня в подобном режиме не станут причиной внезапной матерной тирады, которая прилетит в адрес любого облажавшегося в очередной раз холуя. Через два часа премьеру предстояло выступление в Палате Общин. Это должно было быть последнее слово перед тем, как он начнет действовать согласно плану. Около часа дня Чемберлен уже стоял за трибуной перед собранием почтенных депутатов и парламентариев, чувствуя себя плохим клоуном в дешевом цирке. Десятки незаинтересованных взглядов, переводимых с фигуры премьера на колонны, противоположные ряды мест, люстру и двери, словно бы даже предметы обстановки давно знакомого зала были гораздо интереснее речи лидера правительства, красноречиво говорили сами за себя. — Мы должны искать возможности избежать войны во что бы то ни стало, анализировать возможные ее причины, пытаться устранить их обсуждением в духе добровольного сотрудничества. Мы боремся не за политическое будущее отдаленного города или страны, а за принципы и столпы мира, разрушение которых уничтожит возможность мирной жизни и безопасности для народов земли, — вдохновленно ораторствовал премьер, изо всех сил подавляя желание прилюдно съязвить насчет сложившейся ситуации. — Насколько ужасным мне представляется то, что мы должны рыть траншеи и примерять противогазы у нас на Родине из-за ссоры в далекой стране между людьми, о которых мы ничего не знаем. Мы можем сочувствовать малочисленному государству, которое противостоит большому и влиятельному соседу, но мы не можем при всех обстоятельствах вовлекать целую Британскую империю в войну. Парламентарии неохотно внимали и не преминули тут же обсудить услышанное. Ходили перешептывания и пересуды вполголоса, отдельные обсуждения долетали до уха премьера; — Интересно, он действительно верит в то, что говорит? — Вообще-то он прав, почему за жизнь каких-то чехов должны гибнуть британцы? — Думаете, немцы остановятся? Черта с два! Их бесноватый фюрер на весь мир трещит о своих захватнических планах. — Вы слишком пессимистичны. Их канцлер — обычный реваншист, они не рискнут объявить настоящую войну Британии. — Я уже слышал от вас нечто подобное в четырнадцатом году, так что доверия ваши слова не вызывают, уж простите. — Ну допустим, даже если захвата Чехословакии немцы успокоятся, наивно надеяться, что это спасет Англию. Эти демоны после расправы над чехами обязательно будут облизываться на земли остальных европейских стран, уж я-то знаю. Но тогда у них, усиленных ресурсами Чехословакии, будет еще больше шансов на победу. Я уважаю господина премьер-министра, но меня терзают смутные сомнения в том, что он понимает ситуацию правильно. — Пока немцы доедают Чехословакию, у Британии будет время усилить флот и авиацию, чтобы противостоять немецкой агрессии. Я уверен, что именно такой план подготовлен нашим премьером и, на мой взгляд, это отличная многоходовка. В любом случае, не может же круглый идиот, не понимающий ситуации, и в самом деле стоять во главе правительства. — В связи с последними событиями у меня складывается ощущение, что у нас нынче только таких и берут на важные должности. — Действительно, ставят премьер-министрами идиотов, в упор не видя такой замечательной кандидатуры как вы. — Джентльмены, сейчас неподходящее время для дискуссий… Чемберлен предпочел проигнорировать ехидствующих депутатов, прекрасно осознавая, что вечно всем недовольному парламенту нужно доказать действенность своих методов на деле, дабы не прослыть бесполномочным болтуном. Необходимо действовать срочно, пока какие-нибудь виги не дошли со своими жалобами на премьера до Его Величества и Чемберлена не сняли с должности, заменив его тем же Галифаксом, или, того хуже, Черчиллем, который сразу же полезет на рожон, игнорируя глас здравого смысла. С самого начала переговоров и зарождения надежды обойтись без кровавой бани, которую так и грозились устроить трусоватым англичанам бряцающие оружием немцы, Чемберлен искал единомышленников. Искать долго не пришлось — вместе с ним надежду на мир лелеял и французский премьер Эдуар Даладье. Свидание французского и британского лидеров в Лондоне восемнадцатого числа сентября месяца должно было расставить все точки над «i» в их общем соглашении. В полдень по местному времени оба сидели в гостиной лондонской резиденции Чемберлена, где кроме них присутствовал лишь переводчик. Секретарей, ведущих протокол, отослали, дабы два премьера могли поговорить в более доверительной обстановке. Даладье был весь взвинчен с самого утра и сидел как на иголках, что можно было сказать и о Чемберлене, который постоянно выпадал из реальности, задумываясь над чем-то и каждый раз переспрашивал слова собеседника, что раздражало последнего. Витающее в воздухе напряжение, казалось, можно было резать ножом, аки масло. Даладье изначально прекрасно понимал, что Чемберлен был крайне заинтересован тем, чтобы переменить сомневающегося француза на свою сторону, но поведение британского премьера заставляло сомневаться в его добросовестности. С самого начала переговоров Даладье признал — воевать с Германией Франция тоже не в состоянии, о чем и доложил Чемберлену дважды, поставив вопрос ребром — поможет ли уважаемый друг и соратник в случае войны? От прямого ответа Чемберлен в своих лучших традициях уклонялся, чем еще больше укреплял сомнения Даладье. Однако нежелание допускать возможность этой самой войны все же оказалось сильнее, и французский премьер уломал себя на компромисс с англичанами. Даладье отпил глоток крепчайшего чая и поморщился, отставив белоснежную кружку из китайского фарфора на блюдце. Он не переносил крепкий чай, о чем, разумеется, не было известно ни Чемберлену, ни лакею, что пару минут назад принес свежезаваренный напиток. Впрочем, это не могло еще больше испортить и без того не слишком приятную беседу, посему Эдуар решил продолжить без дежурных любезностей. — Гитлер заявляет, что в случае безболезненной и мирной передачи Чехословакией населенных немецким большинством земель, Германия более не собирается предъявлять территориальных претензий к Европе. Не буду лукавить, мсье Чемберлен, меня беспокоит тот факт, что все его заверения могут оказаться лишь пылью в глаза мировому сообществу. Передачей этих земель мы только усилим хищника и расширим его и без того наполеоновские амбиции. — Ваши опасения, все же, имеют смысл, — после короткой паузы начал было Чемберлен, — Берлин вполне может вынашивать планы дальнейшей экспансии в Европе, однако осмелюсь заверить, господин Даладье, что если Англия поддержит Францию в случае необходимости оказать помощь Чехословакии против Германии, Гитлер не осмелится напасть на Чехословакию. Для него это означало бы развязать войну на два фронта, а немцы помнят, чем это закончилось в прошлый раз, так что уверяю вас, ситуация полностью под нашим с вами контролем. — А поддержит ли? — Даладье наклонился вперед. — Не скрою, ваше уклонение от прямого ответа на поставленный вопрос внушает определенные сомнения. Я уже не уверен в правильности решения о нашем с вами сотрудничестве. Даладье готов был поклясться, что слышал скрип, с которым поворачивались шестеренки в голове у лихорадочно ищущего пути отступления Чемберлена. Его стратегия увиливания от ответа с каждым разом становилась все менее действенной за неимением оправданий, но слишком уж не хотелось брать на себя ответственность за судьбу соседа, так что ответ нашелся удивительно быстро. — Ваше недоверие, право слово, беспочвенно. Наша христианская мораль просто не даст нам поступить по-другому. «Ага, конечно» — подумалось Даладье, а Невилл меж тем продолжал: — К тому же, я не думаю, что вообще возникнет конфликт, вследствие которого Франции понадобилась бы наша помощь. Очевидно, Германия насытится в Центральной Европе раньше, чем Запад сумеет помешать ей. Не зря Гитлер развернул в своей стране активную антикоммунистическую деятельность и усердно вооружает армию. Отсюда вывод — против кого они будут воевать, как не против России? — Даладье было открыл рот, но Чемберлен и не думал останавливаться, игнорируя попытки француза вставить слово, — антикоминтерновский пакт и заявления Гитлера о его планах на, цитирую, расширение жизненного пространства на Востоке только подтверждаюо то, что он готовится к войне с Россией. Гитлер с большой вероятностью просто увязнет там и Советская Россия, как и Германия, перестанет быть угрозой для европейских демократий. Немцы также вполне могут проглотить несколько небольших центральноевропейских и балканских государств. Однако я полагаю, что это меньшее зло, чем война с Германией в непосредственном будущем и надеюсь, что вы согласитесь со мной. Ни Англия, ни Франция сейчас не готовы к войне, однако мы можем ее предотвратить с помощью подготовленного мною пакета договоренностей, который я прямо сейчас хочу с вами обсудить, чтобы мы могли проводить дальнейшую политику по умиротворению Германии совместно, — заливался соловьём Чемберлен, продолжая забалтывать Даладье. «Вот же плут британский!» — пронеслось в голове у Эдуара прежде чем Чемберлен мастерски перевел тему на обсуждение того, как же все-таки заставить чехов добровольно лечь под немецкого агрессора и заткнуть аппетиты последнего. Даладье почти отчаялся выбить жесткие гарантии. С англичан, как правило, спрашивать себе же дороже. И в данном случае это правило работает как нельзя лучше. — Ах, если бы мы могли, — мечтательно вздохнул Чемберлен, — сесть с Гитлером за один стол и с карандашом в руках пройтись по всем его жалобам и претензиям, как бы это хорошо прояснило отношения… «Он действительно настолько наивен или притворяется?.. — недоумевающе подумал Эдуар, — Сесть за один стол с карандашом в руках! Как просто!» Невольно Эдуару вспомнились слова бывшего британского премьера Ллойда Джорджа о Чемберлене. Тогда разочарованный в Невилле Ллойд нелицеприятно высказался о нем, обозвав его «провинциальным фабрикантом железных кроватей». Журналисты эту фразу быстро подхватили и растрезвонили по всему миру. Чемберлен тогда страшно обиделся и с тех пор демонстративно игнорировал Джорджа. Поводом к игнорированию, возможно, было ещё и то, что бывший премьер быстро и успешно спелся с Черчиллем, с коим у Невилла установилась глубокая взаимная антипатия. Памятливый люд и по сей день не уставал припоминать сие краткое и емкое определение умственных способностей главы своего правительства. У французского премьера все явственнее складывалось впечатление, что Гитлера и себя Чемберлен, по всей видимости, представлял как двух купцов, которые поспорят, поторгуются, пошутят, вынесут друг-другу список претензий, тут же на месте договорятся и затем, в конце-концов, ударив по рукам, разойдутся. «Потрясающий образец детской наивности и полнейшего непонимания ситуации!» — подумал Даладье. За неимением альтернатив, французу в итоге пришлось согласиться на сделку с англичанином. Совместными усилиями Даладье и Чемберлен порешали судьбу Чехословакии и отрапортовали Бенешу ноту, к которой и было от имени обоих государств сказано, что либо тот передает немцам территории, на которые они претендуют, либо со своими просьбами о заступничестве может смело пойти куда подальше. Именно это битый час максимально деликатно втолковывал министр иностранных дел Франции Боннэ чешскому послу Стефану Осусскому. Когда конференция подошла к концу, он подозвал уже готового покинуть кабинет Осусского и дал «дружеский совет» — не противиться лондонскому плану чтобы не стало хуже не только Чехословакии, но и всей Европе. Боннэ дал понять Стефану, что в случае кровопролития именно чехи окажутся виноватыми в его развязывании. — Над миром нависла новая угроза войны. Один неверный шаг и Европа утонет в крови. Я искренне надеюсь на то что мсье Бенеш примет правильное решение, — наставительно произнес Боннэ, пожимая и приятельски встряхивая висевшую плетью руку обескураженного чеха. Тот стоял с выражением прострации и отчаяния на лице. Из здания МИД бедняга вышел совершенно разбитым. На пороге посла уже поджидали журналисты, сразу засыпавшие вопросами о ходе переговоров. Что-то быстро тараторящий молодой парень с блокнотом осекся на полуслове — настолько жалкое зрелище представлял из себя в тот момент Осусский. Посол вышел навстречу сборищу агентов вездесущей прессы и развел руками. — Вы видите перед собой человека, который только что выслушал свой смертный приговор, — вздохнул он и сошел со ступеней. Журналисты проводили молчаливого посла взглядами, пока тот садился в машину, упорно игнорируя тех, кто еще не терял надежды выудить ответы на свои вопросы. Солидно выглядящий мужчина в тяжелом пальто вышел немного вперед. — Трагическое зрелище, — задумчиво произнес он, после чего обернулся и более громко заключил — похоже, война предотвращена. Только на таких условиях, что я не могу радоваться, а ощущаю лишь трусливое облегчение и стыд. Журналисты загалдели, обсуждая слова своего коллеги, пока тот задумчиво смотрел вслед машине чешского посла, который тем временем чувствовал себя совершенно опустошенно и думал о том, ЧТО он скажет своему президенту. Пока Чемберлен летал в гости к немецкому фюреру как к себе домой и сердечно убеждал его, что все пройдет без сучка и без задоринки, без войны и без возмущений со стороны Праги, Даладье катал ультиматумы Бенешу одной рукой и активно жестикулировал второй, отчаянно доказывая, что ни Париж, ни Лондон на Чехословакию давить во время принятия окончательного решения не будут. Бенеш хотел бы в это верить, но надежды стремительно улетучились после пятой по счету ноты, которую преподнесли ему совместно английский и французский посол, подорвав беднягу с постели в два часа ночи. Вкупе с рапортом Осусского слова Даладье звучали натуральной издевкой, но Бенеш понимал — французом руководит страх перед новой войной, которая могла бы принести ужасы пострашнее пресловутой Верденской мясорубки. Чего только не сделаешь в попытках удержать и без того шаткое положение относительно мирного существования Европы, как только не будешь стелиться перед обиженным на весь мир за Версальский договор немцем, который внезапно захотел мести и уже встал рядом с заряженными пушками, ожидая, когда же Европа сама себя преподнесет на блюдечке в надежде на то, что при добровольной сдаче на милость грозного врага обойдется без кровавого мордобоя. Оставалось лишь надеяться, что и в самом деле обойдется.