Road to Hell

В тот пасмурный Мюнхенский полдень фюрер был на взводе, ожидая приезда англо-французской делегации, переговоры с которой должны были поставить точку в вопросе дележа Чехословакии. Он уже предчувствовал момент своего триумфа, безоговорочной победы над Францией и Англией, которые ещё несколько лет назад не воспринимали его всерьёз, а сейчас сами приползли на коленях с просьбами о мире и сотрудничестве. Час назад прислуга закончила приготовление резиденции к приезду «гостей», а своим высочайшим указом канцлер вымел из Фюрербау тех, чье присутствие в доме в этот день было необязательным и принял тех, кто ему сегодня был нужен. Час назад напряжённый как сжатая пружина молоденький адъютант сообщил о том что в аэропорту приземлилось два самолёта и вскоре ожидаемая делегация будет здесь. Итальянский коллега уже успел заскучать, сидя в кресле в малой гостиной и мучая радио, пока главный гость банкета при всем параде стоял возле зеркала, в полный рост вырисовывающего нелепую на первый взгляд фигуру вождя германского народа на фоне небольшой комнатушки скромного убранства. Если бы не ядовито-зеленый китель и алая повязка со знаменем партии на руке, со стороны он бы выглядел провинциальным буржуа, рядовым бюргером среднего достатка. Нечаянно вспомнился не самый приятный эпизод годовой давности, когда приехавший на встречу английский посол лорд Галифакс спутал фюрера с лакеем, о чем не преминул со смехом сообщить ему под мерзкое хихиканье собственной свиты. То был акт величайшего унижения, обиду от которого Гитлер предпочел скрыть и демонстративно проигнорировать лорда, дабы чёртовы англичашки не зазнавались и не считали, что способны задеть лидера германской нации. Однако обида все же была, и в этот раз фюрер рассчитывал сполна отыграться на британском и французском премьере впридачу. Помимо фюрера в комнате находился только его личный фотограф Генрих Гофман, который проверял фотооборудование, угрюмо жуя незажженную папиросу. Курения Гитлер категорически не приветствовал, поэтому Гофману оставалось ждать, когда его наконец отпустят с миром с этой встречи. — Генрих, ты должен радоваться, что тебе выпал шанс лицезреть позор англо-французов собственными глазами этим вечером, — завел свою обычную шарманку фюрер. — Это час нашего триумфа, после которого уже никто не посмеет ставить под сомнение наш авторитет! Шесть лет эти чертовы англичане внаглую игнорировали нас и называли МЕНЯ обыкновенным реваншистом. Только подумай! — Гитлер скривился. — Ре-ван-шист. А теперь они сами приползли к нам. Интересно посмотреть на их рожи. Жду не дождусь, когда они уже получат свою бумажку и уберутся отсюда! Голос Гитлера отдавал ядом. Он заходился в приступе привычного для него возбуждения, словно выступая перед толпой и совершенно не беспокоясь о том, что его единственным слушателем в этот момент оставался его верный фотограф, который, судя по всему, не шибко вникал в смысл речи. С улицы послышался лязг открывающихся ворот, за которым последовал приближающийся гул моторов и фырканье автомобилей, свидетельствующий о приезде англо-французских делегаций. Гитлер метнулся к окну и упёрся ладонями в подоконник, хмуро наблюдая с высоты второго этажа, как хлопают дверями водители и из черных Мерседесов показываются гости в темных плащах и шляпах. Среди них Гитлер сразу узнал Чемберлена и Даладье, заметив то, как француз жмется к англичанину. Фюрер усмехнулся, ощущая превосходство над ними обоими. В коридоре раздался топот нескольких пар тяжёлых сапог и о чем-то громко переговаривающиеся мужские голоса. Внизу забегала прислуга. Гофман подошёл к Гитлеру сбоку, взглянув вниз вместе с ним. Лидеры делегаций шагали по направлению ко входу, впереди всех уверенно шел Чемберлен. Гофман перевел взгляд на фюрера — рот последнего изогнулся в неестественной гримасе. — Поразительно, за сколь короткий промежуток он успел надоесть хуже болотной мошкары! — презрительно выплюнул Гитлер, и Гофман понял, что речь идёт о британском премьере. — Придется потерпеть его ещё некоторое время, — пожал плечами Гофман. — Если этот старый кретин с зонтиком вновь полезет в наши дела, я столкну его с лестницы пинком в живот на глазах у всех этих чертовых фоторепортеров! И пусть только попробуют что-то предъявить мне! — по-звериному огрызнулся в пустоту Гитлер. Шаги все приближались и вскоре раздался стук в дверь: — Мой фюрер, к переговорам все готово, делегации на месте. — Это хорошо. — вполголоса произнес Гитлер. — Очень хорошо. Гофман вздохнул. Цирк приехал, и главные клоуны сейчас лично будут развлекать фюрера. *** Трусливое облегчение и стыд. Именно это ощущал Даладье, когда в два чертовых часа ночи наблюдал за тем, как склонившийся над столом фюрер подписывает соглашение, которое должно было подарить мир Европе. Французский премьер беспомощно обвел зал взглядом. Сим судьбоносным днем в мюнхенской резиденции немецкого вождя собрались четверо — он сам, его коллега и, по совместительству, инициатор этого сборища Невилл Чемберлен, рейхсканцлер Адольф Гитлер и его напарник — итальянский дуче Бенито Муссолини, который выглядел так, словно вообще не понимал, что происходит и которого, похоже, притащили сюда исключительно в качестве свадебного генерала — для пущей красоты и солидности мероприятия. Периодически маячил фотограф, от которого разило алкоголем и табачным дымом. Он бормотал на своем родном нечто очевидно матерное и периодически шпынял глав государств, чтобы те встали лучше для фото. Два дня шли переговоры, до которых чехов, по понятным причинам, не допустили. Чем дольше шел этот цирк со взаимными любезностями, тем пуще Даладье ощущал себя как не в своей тарелке. Радовало лишь то, что фюрер принял их совместное с Чемберленом предложение и они все-таки пришли к общему соглашению. Пока Гитлер распинался перед иностранными гостями, Даладье вдруг стало стыдно. И он даже не понял, за что именно. На протяжении всех проведенных в Фюрербау часов желание встать и уйти усиливалось, как и неловкое чувство, которое навязчиво ныло где-то в глубине подсознания и мешало радоваться успеху переговоров. Демонстративно-пренебрежительное отношение Гитлера к гостям раздражало. Эдуара злила невозможность высказать немцу все, что он думал об этом балагане и наполеоновских амбициях шибко оборзевшего фюрера, ибо именно от его решения сейчас зависела судьба Европы. Впрочем, какая разница? Все и так шло к этому. Чемберленовские ноты в адрес канцлера, его же с ним встречи, клятвенные заверения в мирных настроениях Англии. Эти выплясывания с бубном вокруг гордо задравшего подбородок фюрера смотрелись откровенно смешно, но кому, как не Чемберлену с его «мы-не-будем-воевать-с-вами-пожалуйста-не-бейте-нас» ещё выступать Эйреной в таком крысятнике как европейская политическая арена? По окончанию конференции все четверо поставили свои подписи на череде документов, и когда Гитлер расписался на главном, Даладье заметил, что взгляд, жесты и осанка Чемберлена стали вдруг увереннее, словно бы он окончательно убедился в успехе собственной миссии и теперь вышагивал по залу важной птицей-миротворцем, чего не скажешь о французском премьере, которого все еще терзали некоторые смутные сомнения. Но чего ему, собственно, бояться? Вполне допустимо, что слова немецкого реваншиста о том, что его претензии к Европе ограничиваются исключительно теми территориями, которые теперь фактически и так принадлежали ему, являются правдивыми. Есть ли смысл ему не верить? Но в тоже время, можно ли ему верить?.. Даладье все не покидали мысли о том, что заверения Гитлера могут оказаться лишь дымовой завесой над его реальными целями и планами, и тогда все попытки сохранить мир, все громкие заявления Чемберлена, все те усилия, что были пущены на усмирение Рейха — все пойдет прахом. И ведь потом не отмыться от этого позора, и спустя десятки лет потомки будут тыкать пальцем в Мюнхенскую конференцию как в акт величайшего предательства и триумфа общего англо-французского идиотизма. Но сделанного не воротишь, так что Даладье лишь оставалось натянуто улыбаться и делать вид, что он рад не меньше своего английского коллеги. Чешскую делегацию пустили только в самом конце, когда уже все было решено, дабы жертвы передела смогли собственнолично ознакомиться со своим приговором. Войтех Мастны и Хуберт Масарик, возглавлявшие чешскую делегацию, хотели было запротестовать, но под тяжёлыми взглядами четверых заговорщиков были вынуждены заткнуться, осознавая свое положение. Даладье на секунду показалось, что оба еле сдерживаются, чтобы не разораться прямо здесь и сейчас. Торжествующее настроение фюрера и английского премьера было для них сродни красной тряпки для быка. Собственно, думал Даладье, в этом есть и их собственная вина. Чешское правительство отклонило Годесбергский меморандум, когда был шанс решить все мирно. Для Чехословакии было бы слишком удовлетворять амбиции кого-либо ещё, кроме немцев. Уступать Германии, Польше и Венгрии, как диктовал меморандум, чтобы потом выйти из переделки с отчётливым ощущением того, что тебя натурально так поимели сразу трое, Бенеш не пожелал. Расплата себя долго ждать не заставила, как бы несправедливо по отношению к чехам это не звучало. Ничего личного, только политика. Официальные представители Чехословакии в тот же день подписали документ о передаче Судетов Германии. Дело можно было считать закрытым. «Сволочи! Крыса британская! Чтоб ему с лондонского Тауэра свалиться!» проклинал на чем свет стоит Бенеш Чемберлена. Главы национального собрания сидели с лицами, достойными похорон, опустив глаза в пол. Впрочем, это и были похороны. Похороны надежды на светлое будущее и мирное существование. Конференция подошла к концу, оставалось выдержать сеанс протокольной фотосессии со страдающим от похмелья фотографом и вскоре «заговорщики» разъехались по домам. Даладье не хотел возвращаться — его мучил страх перед собственным народом, коллегами и министрами. За эти переговоры, поставившие Францию в столь позорное и унизительное положение, его могли просто разорвать на части. Весь полет из Мюнхена до родного Парижа Даладье размышлял о правильности своего решения. Мысль о том, что что-то явно с этими переговорами было не так, вгрызлась куда-то в глубину подсознания маленьким, противным, до ужаса кусачим червячком. Лукавит ли канцлер, или же и в самом деле сдержит обещание? Впрочем, Чемберлен, возможно, прав, ведь против франко-английского альянса немцы вряд ли попрут, если их бесноватый фюрер не окажется идиотом. Если бы к союзу подключилась ещё и Советская Россия, Гитлер оказался бы в блокаде, и тогда война с ним точно не страшна. О других источниках военной угрозы Даладье предпочитал думать по мере назревания конфликта, однако его не покидала мысль о том, что эта самая угроза может исходить и от коммунистического гиганта, чья тень уже второй десяток лет угрожающе нависала над Европой. Если бы можно было бы направить агрессию Германии на плетущую интриги руками Коминтерна Россию, насколько сильно бы это облегчило жизнь? Или не облегчило бы и вовсе, а лишь усилило бы Гитлера, который, как был уверен Даладье, проглотит Россию и не подавится. Дурная слава о никудышной организации советской армии дошла уже до всех. А за Россией идет очередь и родной Франции. Англичанам хорошо — до их острове немцам ещё добраться надо, а Франция прямо здесь, под боком у немецкого хищника. И это не могло не пугать. Если немцы не идиоты, они и сами понимают собственный потенциал, и что может помешать им развить его вопреки мирным заявлениям? Однако, почему-то Даладье казалось, что идиотом в конечном итоге выйдет вовсе не Гитлер… Самолет уже снижался, когда Эдуар вдруг увидел на летном поле огромную толпу. Люди подбрасывали вверх цветы и шляпы, кричали и аплодировали. Уже сойдя с трапа, премьер расслышал фразу, которую скандировали собравшиеся «Да здравствует Даладье! Да здравствует мир!». — Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? — раздраженно спросил премьер. — Это парижане, мсье Даладье, они собрались поблагодарить вас за мир, который вы привезли с собой из Мюнхена, — ответил подоспевший адъютант. Даладье помрачнел и широким шагом направился к кортежу, припаркованному стройным рядом, неподалеку от летной полосы и уже поджидавшему премьера и его свиту. Адъютант подскочил к машине первым и услужливо открыл дверь, дожидаясь Даладье. Тот не спешил. Еще раз окинув толпу хмурым взглядом, премьер грустно и с отвращением процедил сквозь зубы: «Дурачье». Эта сказанная вполголоса фраза осталась незамеченной. Толпа ещё долго провожала уезжающий кортеж, кидая вслед ему цветы. Даладье со страхом ожидал, когда вместо очередного букета в окно его машины прилетит камень. Но этого так и не произошло. Ни одного недовольного таким предательством собственной страны. Ни одного по-настоящему понимающего всю трагедию нынешней ситуации. Премьер сидел, погруженный в собственные думы, закрыв лицо руками под непонимающим взглядом адъютанта. *** Мрачного настроя француза не разделял англичанин. Невилл Чемберлен, вернувшись в Лондон, повел себя много иначе, чем его парижский коллега. С трапа самолёта он торжественно заявил, размахивая подписанным клочком бумаги: — Я привез мир для нашего поколения! Этим утром я провел еще одни переговоры с канцлером Германии господином Гитлером. Вот документ, на котором стоит его подпись, ровно как и моя! Толпа ликовала. Англичане тоже встречали своего премьера как настоящего героя — криками, овациями и громкими благодарностями. Чемберлен воссиял, вдохновенно зачитывая вслух текст договора восторженной толпе. Люди аплодировали ему, будто бы он и в самом деле совершил величайший поступок и сохранил мир в Европе на ближайшие пятьдесят лет. Чемберлен гордо шел вперёд, купаясь в лучах славы и благодарностей. Ничего не могло испортить этот момент, когда с души словно свалился камень и вдруг стало так легко, как никогда раньше. Одно-единственное мрачное лицо в толпе осталось им незамеченным. Сэр Уинстон Черчилль, единственный, кто не поддержал Чемберлена, и оставался верен своей позиции до конца. Чемберлен и понятия не имел, что ему ещё не раз придётся столкнуться с сэром Уинстоном. Столкнуться тогда, когда все его мечты и стремления разлетятся на мелкие осколки, разбившись о стену суровой реальности. *** — Что скажете? Тихий, но твердый голос прервал тишину, разбавляемую лишь еле слышным тиканьем настенных часов. Сумерки уже сгустились, и полнейшая тишь, гармонирующая с полутьмой Овального кабинета создавала гнетущее впечатление. Франклин Делано Рузвельт поднял глаза на Джеймса Фрэнсиса Бирнса, сенатора от Южной Каролины и, по-совместительству, своего друга и товарища, что расположился напротив него, развернув стул спинкой вперед и усевшись на манер наездника в седле. Бирнс испытующе глядел на президента, ожидая его ответа. Рузвельт отложил в сторону газету, которую все это время штудировал и взглянул на склонившегося над его столом госсекретаря Корделла Халла, что все это время также читал заветную новость в сером столбце, неестественно вытянув шею и бормоча текст одними губами. Заметив взгляд президента, он выпрямился, откинулся на спинку своего стула, по-хозяйски закинув ногу на ногу, и принялся задумчиво вертеть карандаш в руке. Рузвельт перевел взгляд на Бирнса. — А что я должен сказать, Джеймс? Очевидно, что в Европе что-то назревает, — пожал плечами президент. — Только посмотрите, как стелятся перед немцами французы с англичанами! — воскликнул Бирнс. — Не находите странным, что еще всего век назад за такие вот договоры Чемберлена бросили бы в Тауэр, а Даладье публично казнили бы на гильотине, а сегодня народ встречает их овациями и цветами, как национальных героев. — Тогда время было другое, — спокойно ответил Рузвельт. — На первом месте была честь и репутация государства. А сейчас главная цель европейцев — предотвратить новую войну. Чемберлен готов пойти на все ради мира. Вот и результат его миротворческой деятельности — Немцы хороши, конечно. Так унизить французов с англичанами нужно было постараться, а они к хищнику сами за этим унижением и приползли, — подал голос Халл. — Как бы там не было, похоже, они и впрямь верят, что это верный путь к миру во всем мире, — пожал плечами Рузвельт. — Действительно, — усмехнулся Бирнс. — Как там намедни говорил Хор-Белиша на закрытом завтраке наших журналистов, «пока Германия будет оперировать в Европе, войны не будет»? — Я не удивлён, что британцы рассчитывают на то, что Гитлер не нарушит своих обещаний, — спокойно ответил Халл. — Намедни Галифакс по телефону убеждал меня, что Гитлер якобы имеет самые честные намерения и желает дружить со всеми, и, мол, даже немецкий министр обороны говорил, что Гитлер в значительной степени руководствуется тем, что подсказывает ему сердце. Цитата, — Халл изобразил пальцами кавычки, — доверие рождает доверие, поэтому мы должны пойти Гитлеру навстречу. — Хе-хе, типичный пример британской самоуверенности, которая застлала Галифаксу глаза, — ухмыльнулся Бирнс. — Они сами не понимают, что несут. — А ты много ли понимаешь, Джеймс? — спросил Рузвельт. — Достаточно чтобы сказать, что, Гитлер ещё заставит мировое сообщество растрясти насиженный за двадцать лет мира жирок, — Бирнс наклонился вперёд. — Он уже сожрал Австрию и теперь движется на Восток. Это может значить одно — он готовится к войне. И войне не абы с кем, а с Россией. — Сначала ему придется расправиться с Польшей, ибо поляки вряд-ли пропустят немецкие войска через свою территорию. За Польшу вступятся французы, англичанам придется им помогать, затем наподдадут союзники Гитлера, а там ещё неизвестно чью сторону примут Советы, — констатировал Корделл. — И здравствуй, большая европейская война, которую так старался предотвратить Чемберлен! — саркастически воскликнул Бирнс, всплеснув руками. — Сомневаюсь, что дело дойдет до полноценной мировой войны, но чует мое сердце — без крови тут не обойдется, — посетовал Рузвельт. — Зато можно будет нажиться на поставках вооружения и гуманитарки, — оптимистично заметил Бирнс. — Кто о чем, а ты о деньгах, — усмехнулся президент. — Везде надо искать свои плюсы, — с улыбкой подмигнул сенатор. — Посмотрим, как будут развиваться события. Может быть, все замолкнет, так и не начавшись, — ответил Рузвельт. — Сомневаюсь я, господин президент, ох, как сомневаюсь… — Бирнс покачал головой. Одной рукой отталкиваясь от стола, а другой поворачивая колесо инвалидного кресла, Рузвельт обернулся к окну. За городом розоватым заревом разливалось по горизонту заходящее солнце. Кровавым шлейфом тянулись по небосводу отблески золотого заката. Вашингтон медленно погружался во тьму.