Новая партия

      Февраль 2004       — …Нет… Не надо… пожалуйста, — прошептал Гарри, сжимая голову ладонями.       Накрыло.       Воспоминания, которых он боялся, ледяной волной прошлись по нервам. Всё, что он пытался забыть: ярость, ненависть, то тупое желание растоптать Тома, унизить — и вместе с этим боль, отчаяние, зияющая пустота внутри. Снова видеть это лицо, слышать этот голос — всё равно что потерять заново. Будто его выпотрошили, вывернули наизнанку и оставили так навсегда: без кожи.       — Прости, — тихо сказала Офелия, сжимая его ладонь. — Твой разум сейчас… как улей. Я не хотела заглядывать так далеко. Только туда, о чём ты говорил, но…       — Понимаю, — перебил Гарри, резко выдернув руку. Провёл ладонью по лицу, будто мог стереть всё это вместе с болью. — Я не хочу это вспоминать.       Он не хотел возвращаться туда, к тому себе, к эмоциям, к войне, которая так и не закончилась, как ему казалось… Боялся пожалеть обо всём, что некогда кричал с таким упоением, но именно сейчас чувствовал, как бездна внутри становится глубже, а пустота — ледянее. Гарри не мог позволить себе стать прежним: уязвимым, потерянным, неспособным совладать с собой.       — Отпускать всегда тяжело, Гарри, — произнесла ещё тише, но непреклонно.       Отпускать?       Гарри даже не пытался.       «Он забрал всё», — пронеслось в голове. Не тогда — сейчас. Сейчас, когда лишил Гарри себя.       — Это лишь воспоминания, Гарри, — осторожно начала Ваблатски. — Прошлое — оно не должно иметь над тобой такую власть.       Гарри горько усмехнулся и покачал головой.       — Некоторые раны не заживают никогда.       Он вздохнул, откидываясь в кресле, и прикрыл глаза.       — Без него всё кажется пустым, — добавил тихо. — Будто он лишил меня чего-то не тогда, а сейчас… Когда его больше нет.       — Если перестать бередить рану, она заживёт, — произнесла Офелия, похлопав его по колену. — Но если вскрывать её снова и снова…       Повисла пауза.       Ваблатски глубоко вздохнула и повторила уже жёстче, отрезая все пути к отступлению:       — Его больше нет, Гарри. Том не вернётся.       Гарри знал это. Понимал каждой клеткой. Но принять? Как принять, что тот, кто был всем — злым роком, ненавистью, любовью, безумием, — просто исчез? Как жить, если всё внутри него откликается на это имя?       — Мне не нужна его смерть, Офелия, — сказал Гарри, поднимая взгляд. — Мне нужен он сам.       Она напряглась и сузила глаза, будто пыталась понять, не ослышалась ли. Лицо окаменело.       — Не могу понять, — медленно сказала она. — Это признание… или отрицание? Надеюсь, последнее.       Гарри молчал.       Тишина повисла между ними: вязкая как трясина, из которой не выбраться, пока не перестанешь сопротивляться. Захотелось сбежать от разговора, замолчать и спрятаться в себе, будто всего этого не было. Но взгляд Офелии держал его на поверхности.       — Я пришёл разобраться с тем, что со мной происходит, — наконец сказал Гарри, покосившись в сторону. — А не обсуждать… чувства.       Ваблатски вздохнула.       — Что тесно связано, Гарри. Почему раньше ничего не говорил? — спросила она мягче, словно опасаясь спугнуть. — О видениях и голосах…       — Думал, вы знаете, — попытался отшутиться Гарри. — Разве легилименция не подразумевает постоянное считывание окружающих?       — Это не так работает, о чём тебе прекрасно известно, — строго оборвала она. — Так почему?       Гарри обречённо выдохнул и, глядя в сторону, пояснил:       — Потому что думал, что схожу с ума. Первый раз это случилось на улице, когда я был пьян. Сидел у паба, то ли сполз со ступеньки, то ли за что-то ухватился — и вдруг увидел ссору. Настоящую, настолько живую, что почти бросился их разнимать. Парочка уже тянулась за палочками… потом моргнул — и всё исчезло. Что я должен был сказать? Что у меня галлюцинации? Чтобы потом слушать, что мне пора завязать с выпивкой?       Офелия молчала, несколько секунд изучая его лицо, а затем вздохнула — устало и с огорчением:       — И сколько это продолжается?       — Не знаю. Это не всегда такие ясные видения, — он помедлил. — Иногда просто эхо…       — Эхо?       Гарри сглотнул и сжал кулак.       — Я слышал его голос. В номере отеля, где он жил. Наш разговор, спор… — голос дрогнул. — Иногда казалось, что он где-то рядом. Так близко, что я мог почти дотронуться.       Офелия коротко кивнула, будто боялась, что Гарри скажет больше, чем сможет выдержать.       Чёрт.       Он сжал кулак сильнее, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.       Не хотелось быть настолько… сломанным. Как бабочка, которой повредили крыло: ещё живая, но уже не взлетит. Такая слабая и уязвимая, что видно всем вокруг.       Нет, Гарри не такой. Больше нет.       — Со мной всё нормально, — отчеканил он.       — Убеждать меня не нужно, — отрезала Ваблатски. — Я была в твоей голове и видела, что с тобой происходит. И, похоже, что бы это ни было — оно прогрессирует. Как любая способность: растёт и развивается.       — Не понимаю, — пробормотал Гарри и прочистил горло. — Вы тоже не знаете, что это?..       Офелия дёрнула уголком губ в намёке на невесёлую улыбку.       — Похоже, что наш разговор невозможен без обсуждения его — ты и сам это понимаешь.       Гарри нахмурился.       — Не знаю, каким вы видите меня, но я уже давно не из стекла.       Ваблатски ответила только долгим, внимательным взглядом, словно проверяя, действительно ли он в это верит. Потом коротко кивнула.       — Знал всё на свете лишь один человек, Гарри, — заметила она едва ли не шутливо. — Я же могу лишь выдвигать гипотезы.       Гарри едва заметно усмехнулся.       Сомнительное утверждение. Том, конечно, любил казаться всеведущим, но чёрта с два он знал всё.       — И каковы ваши гипотезы? — спросил, откинувшись на спинку кресла.       — Наши способности тесно связаны с эмоциональным состоянием, — сказала Ваблатски, констатируя очевидное. — Сейчас ты выбит из колеи. В последнее время происходило что-нибудь, что могло повлиять на тебя?       — Я в таком состоянии потому, что то место, — Гарри подался вперёд, — буквально оглушило меня.       — Не совсем: если бы ты не стал развивать легилименцию, не овладел бы ею. Только пророчества имеют спонтанную природу. А то, что ты описал… — она оборвала себя, будто решая, стоит ли продолжать.       — Очередная его способность? — подсказал Гарри с кривой усмешкой.       — Нет, — покачала она головой. — Том так не умел. Он был выдающимся легилиментом — пожалуй, искуснее всех, кого я знала. Но не более. То, что происходит с тобой… с вами, — прецедентов не имеет.       — Его эксперименты надо мной, вы хотели сказать, — подчеркнул Гарри.       Сделал это скорее по инерции: попытался ощетиниться.       Никак не прокомментировав это, Ваблатски лишь кивнула.       — Ты говорил, что у тебя трудности с левитацией — собственной и предметов. Верно?       — С полетом не столько, а вот с предметами… да. Сложно.       Она снова кивнула: явно делала какие-то мысленные пометки.       Гарри оставалось попросить поставить диагноз.       Он сдержал усмешку.       — Что касается легилименции, — начала было Офелия.       — В какой-то момент мне тоже показалось, что я застрял, — подсказал Гарри. — Уже полгода стою на месте.       Наверное, именно поэтому его тогда так задели слова Эдмунда. Потолки… да, ничего не давалось просто. Но что ещё оставалось, если не стучаться в них снова и снова?       — Но как это связано с происходящим? — прозвучало напряжённо.       — Возможно, твои способности более интуитивны и менее рациональны.       Гарри нахмурился, не до конца понимая, к чему она ведёт.       Да, у волшебников было два вида способностей: врождённые и приобретённые. Легилиментами, провидцами, метаморфомагами рождаются, окклюментами, анимагами, гадателями — становятся.       — …Ты не родился легилиментом, — говорила Офелия, — но прорицательский дар в тебе дремал. Как я уже говорила, не случись того, что случилось, возможно, он проявился бы лишь в твоих потомках: детях или внуках. Однако события, связанные с Томом, как и в случае с Парселтангом, пробудили в тебе эти способности насильно.       Говорила она тихо, но в её голосе чувствовалась уверенность, за которой пряталась тревога.       Гарри снова ощутил то странное чувство: будто внутри него есть что-то чужое, чего не должно было быть, но оно уже стало его частью.       — Это как перелом, — сказала Офелия.       Он поднял на неё вопросительный взгляд.       — Будто ты сломался, — пояснила она, — но кости срослись иначе.       — То есть… его аура срослась правильно благодаря мне, а моя исковеркалась из-за него, — произнёс Гарри ровно, вцепившись пальцами в колени. — Сделка века, да, Том? — выдохнул он почти шёпотом.       — Когда-то родился первый легилимент, Гарри…       — А я тогда кто? — он усмехнулся. — Наполовину пророк, наполовину легилимент, наполовину… кто?       — Я бы сказала, всё это — части одного целого, — произнесла она. — Легилименция, дар прорицания, Парселтанг, телекинез… Всё это сплелось в тебе. Ты не можешь разделить себя на куски: теперь это не случайный набор умений, а основание для чего-то нового.       Гарри коснулся век и потёр их; до белых точек.       — Когда мы начинали, вы говорили, что разум должен быть чистым. Что магия подчиняется чётким правилам: взмах палочки, слово, правильное чувство… — он устало взъерошил волосы. — Легилимент читает разум, провидец видит будущее, а я… я всё это чувствую, но не понимаю до конца. Нет чётких границ. Всё переплетается.       — Волшебство не статично, дорогой, — мягко сказала Ваблатски. — Были времена великих открытий, были — застоя. Сейчас проще изобрести новое зелье, чем новое заклинание. Но когда-то и те чары, что мы знаем, тоже были открытиями. А некоторые, наоборот, канули в небытие. То, что происходит с тобой, может быть знаком перемен. Возможно, мы стоим на заре новой эпохи.       — Эпохи? — Гарри покачал головой, не удержав саркастической усмешки. — Громко сказано для человека, который даже не может совладать с собственными способностями. Посмотрите на меня, Офелия, — он развёл руками. — Я всё ещё чувствую этот тошнотворный запах. Как будто сам разлагаюсь. И эхо голосов уже не так страшно, как-то, что я ощущаю себя внутри кого-то другого… или наблюдаю со стороны.       — Гарри, когда-то родился первый легилимент, — повторила она твёрдо. — И его рождение было ознаменованием нового веяния.       Гарри коротко хмыкнул и прикрыл глаза.       — Эмпат-психопат? Как вам такое определение? — он поднял руки, показывая перчатки. — Я думал, это будет как с ящиком: одно видение — и конец. А теперь я словно какой-то… приёмник.       — И ты не можешь воспользоваться ни легилименцией, ни окклюменцией, ни телекинезом.       — Я уже говорил, — едва сдержал Гарри раздражение.       Ваблатски вздохнула.       — И я снова спрошу: что произошло за последнюю неделю? Может, месяц? Что-то ведь случилось, Гарри. Ты снова ходил на его мо…       — Нет, — резко перебил он. — И я не пил.       Он прекрасно понимал, что, чёрт возьми, произошло. Том выпал из-за завесы. И всё изменилось.       Знал ли тот, что так будет?       — Это портрет? — уточнила Офелия осторожно.       — Нет, — выдохнул Гарри и, опустив взгляд, повторил тише: — Нет. Понимаю, что сам пришёл с просьбой о помощи, но сказать больше не могу.       Одного того, что Корвус уже знал, было достаточно, чтобы ситуация стала опасной. Чем больше посвящённых — тем выше риск, что всё это всплывёт. Гарри слишком хорошо знал, как это работает: тревога толкнёт Офелию к разговору с Отто, тот пойдёт к Аурелио… Продолжать дальше цепочку не хотелось. Корвуса хватало.       Но крупицы он мог рассказать.       — Я узнал… кое-что, — нехотя произнёс он. — И разозлился. Возможно, для вас это не секрет, но Том оставил мне дорожку из крошек.       — Дорожку из крошек?..       — Загадки, — коротко пояснил Гарри. — А Димбл — его эльф, к слову, — должен был подталкивать меня, если я слишком медлителен в их решении.       В её взгляде промелькнуло удивление, за которым быстро проступило раздражение. Очевидно, она тоже об этом не знала.       — И сколько бы я ни думал, — продолжил Гарри, — не понимаю, что он за человек. И вообще… человек ли.       Было легче изобразить огорчение, чем делиться соображениями, что эта «дорожка из крошек» вела к единственному выводу: Том планировал свою смерть. И это было… слишком странно. Даже для него.       — Ты поэтому отправился в Азкабан?       — Да.       Офелия замерла на секунду, будто переваривая услышанное. А потом вспыхнула, резко поднявшись:       — И снова он за своё!       Гарри приподнял брови.       Она на секунду отвернулся, подбоченившись; затем видимо выдохнула, села и покачала головой.       — Ваши отношения… — произнесла она медленно. — Не можете отпустить друг друга, но и вместе быть не способны. Иногда я сожалею, что когда-то пошла у него на поводу — что моими устами было озвучено то пророчество. Теперь ты не можешь жить дальше, а он… даже после смерти не отпускает тебя.       — Прошу вас, не надо, — перебил Гарри и, не вполне осознанно, накрыл её ладонь своей; пальцы дрожали.       — Не надо сожалеть? — уточнила Ваблатски, вскинув брови. — Или не утверждать, что он мёртв?       — Ничего не надо.       Они встретились взглядами. Повисло несколько секунд тишины: плотной, как воздух перед грозой.       — Ты всё ещё не смирился, — тихо сказала Офелия. — И, боюсь, не смиришься никогда.       — Разве не вы только что утверждали, что я стою на заре новой эпохи? — заметил Гарри с лёгкой усмешкой.       Черты Офелии внезапно заострились.       — Напомню: ни одним чарам не удалось стать панацеей от смерти, сколько бы эпох ни сменяло друг друга.       Гарри лишь коротко кивнул.       Смешно было спорить, когда опровержение этому и являлось главной темой беседы. Какая, впрочем, разница: когда-то у Риддла не было тела, теперь нет души, но есть тело. Это ничего не меняет. Ведь в последний раз у него не было ни того, ни другого и всё же он вернулся.       Хватка на ладони крепчала; кожа перчаток едва слышно заскрипела.       — Опустим детали, — сказала Ваблатски ровнее. — Оставим чувства. Если твои способности, как и у метаморфов, зависят от психического состояния, то ключ к контролю один и тот же.       — Овладеть чувствами.       — Выровнять эмоциональный фон.       — То есть снова медитации, — кисло бросил он.       — Начнём с этого. Если ты хочешь чётких инструкций, я не могу их дать. Мы можем отталкиваться от знакомого…       — Госпожа! — послышался голос из коридора, а через секунду в комнату ворвался Эдмунд. Заметив Гарри, он замер. — О… простите. Я не знал, что вы не одни.       В комнате будто натянулась струна — можно было назвать это напряжением.       — Здравствуй, Эдмунд, — кивнул Гарри.       — Привет… то есть добрый день… вечер, — поправился тот, бросив взгляд в сторону окна. — Я хотел сообщить, что поставки чая наконец-то прибыли, — произнёс он с нарочитой старательностью, снова взглянув на Ваблатски, потом на Гарри. — Уже заварил, как вы просили, госпожа. Принести?       — Пожалуй, — кивнула Офелия. — И гостю тоже. Ты ведь не откажешься, Гарри?       — Прошу, — он чуть улыбнулся. — Если это поможет мне с медитацией.       Эдмунд уже гремел чашками, вплывая в комнату с подносом, который аккуратно поставил на столик между ними. Он бережно разлил чай, подал одну чашку Офелии, другую — Гарри.       Хватило секунды.       Хватило того, что кожа коснулась кожи — сквозь тонкую перчатку. И Гарри увидел… Почувствовал.       — Он там… он там, он там… Там же? — сбивчивый шёпот. — Что сказать?.. Чай, нужно сделать чай! — звон фарфора.       — А если он злится? Если не посмотрит на меня… — ногти вгрызаются в палец, и нога судорожно отбивает ритм. — Вот зачем я это сказал? Дурак… дурак! Всё испортил. Идиот.       Мгновение — и перед ним уже обеспокоенное лицо.       Гарри моргнул, резко тряхнул головой.       Чёрт.       — Я не злюсь на тебя, — тихо сказал он, переводя взгляд на Эдмунда и стараясь не задеть его руку, когда брал чашку.       — Что?.. — растерянно моргнул тот.       — Говорю: не злюсь из-за того, что ты сказал, — повторил Гарри. — Я тоже был резок. Прости.       — О… но тогда почему вы тренируетесь без меня?       Послышалось лёгкое покашливание, и оба посмотрели на Ваблатски.       — Ты ничего не забыл, Эдмунд? — спросила та, сдвинув брови.       — Кажется, нет, госпожа.       — Мой чай абсолютно пресный, — сухо заметила она. — А сахара на подносе я не вижу.       — Ой, — спохватился он. — Сейчас, госпожа!       И выскочил из комнаты.       — Ты что-то видел? — сразу подалась вперёд Офелия, с живым любопытством глядя на Гарри.        — Как он искал повод зайти сюда, — не стал скрывать Гарри.        — Значит, всё же чем-то похоже на легилименцию.        — Нет… Я бы не сказал. Чувствуется совсем по-другому, — Гарри помедлил, глядя на тёмную поверхность. — Словно из наблюдателя становишься участником. Я только раз ощущал себя так… Нет — два. Первый раз, когда видел воспоминания дневника Тома и не понимал, что происходит. Второй — когда оказался в теле того мракоборца…       Его перебил вновь появившийся Эдмунд. Он поставил на стол сахарницу и замер у порога.       — Благодарю, — кивнула Ваблатски.       — Госпожа, теперь вы будете тренировать Гарри? — спросил он осторожно.       — Мы не тренируемся, Эдмунд, — мы разговариваем. Где твои манеры?       Тот моментально вспыхнул, густо покраснев, и смущённо кашлянул.        — Прошу прощения… Я просто подумал, что в моих услугах больше нет необходимости. Хотел уточнить… На всякий случай. Потому что я свободен.        — Свободен? — хмыкнула Ваблатски. — Разве ты не говорил о поставках? Будь добр — иди и разбери товары.        — Мы можем поговорить после, — добавил Гарри.       Эдмунд едва ли не засиял, активно закивав, и поспешно вышел, аккуратно притворив дверь.       Гарри перевёл взгляд на Офелию. На её лице застыло сложное выражение: что-то между вопросом и нежеланием знать ответ.        — Касаться обязательно? — спросила она вместо прочих уточнений. — И разницы нет, одушевлённый предмет или нет?       Гарри пожал плечами, напрягая память.        — До Азкабана это происходило, если я чего-то касался, будь то штора или пол. Но внутри… — он замялся, — возможно, всё, что произошло в тюрьме, запечатлено в самом воздухе.       — Коснись, — вдруг сказала она и протянула ему подушку.       Он её взял, сжав в руках.       И… ничего.       — Гм, хорошо, — Офелия поднялась, отошла к полке и вернулась с ложкой и колодой карт. — Оставь подушку, дорогой.       Только теперь Гарри заметил, что всё ещё сжимает её обеими руками, будто не хотел отпускать. Положил её рядом, покосившись. Подушка как подушка.       — Вот, — Ваблатски положила на стол ложку. — Попробуй с этим.       Было в этом что-то унизительное — почти дрессировка, — но Гарри всё же послушно коснулся ложки.       И снова — ничего.       — Может, снять их? — он поддел край перчаток.       — Тебе это не мешало раньше, не должно и сейчас, — покачала она головой. — Теперь колода карт.       Она положила ту на столик.       Гарри вздохнул, отодвинул ложку и коснулся карт. Даже сквозь ткань почувствовал исходящее от них тепло: едва уловимый импульс, будто биение чего-то живого.       Смена произошла мгновенно.       Гарри сидит за низким столиком. Под пальцами — гладкая поверхность, перед ним та же колода. Напротив него находится волшебник средних лет с тревожным лицом. Он прижимает шляпу к груди, будто готовится к приговору.        — Расслабьтесь, — мягко говорит Гарри. — Вы пришли за ответами, какими бы они ни были. Карты показывают не то, что вы хотите услышать, а то, что должны знать.       Волшебник кивает, шумно выдыхая, пытаясь избавиться от напряжения. Гарри берёт колоду и начинает тасовать её. Без спешки… расслабленно.       — Посмотрим, что лежит в основе вашей ситуации, какие силы на неё влияют… и что вас ждёт дальше, — произносит он спокойно.       Клиент внимательно следит за его руками. Гарри останавливается, протягивает колоду:       — Коснитесь. Пусть карты почувствуют вашу магию.       Волшебник колеблется, потом всё же касается карт. По пальцам проходит лёгкое покалывание. Гарри кивает, принимая их обратно, и делает первый расклад.       Первая карта ложится на стол — Туз Мечей.        — Ваш разум сейчас как лезвие, — начинает он, и голос становится ясным. — Вы стоите на пороге некоего открытия, способного перевернуть ваше понимание жизни. Но будьте готовы: успех требует не меньше мужества, чем поражение. Вам предстоит борьба… вопрос лишь в том, с кем или с чем вы будете готовы сражаться ради новой идеи.       Волшебник склоняет голову, будто понимает, о чём идёт речь.       Гарри вытягивает вторую карту и кладёт её — Дьявол.       — Вас что-то держит, — говорит он, — не отпускает. Кто-то или нечто хочет, чтобы вы не сбрасывали оковы прошлого, не делали шаг вперёд. Понимаете… кто или что это может быть?        — Моя супруга, — поспешно выдыхает мужчина. — Она не хочет, чтобы я рисковал…       Он явно нервничает: пальцы дрожат, взгляд блуждает…       Гарри моргает пару раз и шумно выдыхает.       Мгновение назад он был Ваблатски. Теперь он снова видит её.       — Что ты видел? — спросила она едва ли не шёпотом.       — Я раскладывал карты, — ответил Гарри, отнимая руку от колоды и касаясь пальцами век. — Вернее, вы раскладывали.       — Кому?       — Мужчине. Лет сорока, наверное… Лысоват и с усами. Всё теребил в руках шляпу.       — Утром заглядывал, — кивнула Ваблатски.       — И что это нам дало?       — Вывод, — заявила Офелия. — Перчатки тебя не спасут, дорогой, потому что, скорее всего, дело не в соприкосновении с кем-то или чем-то, а с его аурой.       Гарри сжал челюсти.        Хотел бы не понимать, о чём она говорит; хотел бы зажмуриться, зажать уши, сделать вид, что не слышал этих слов. Но это всё…       Проклятие.       — Снова эта чёртова аура, — процедил Гарри.       — Понимаю, что сейчас ты винишь его во всём, — осторожно начала Офелия.       — Виню его? — Гарри усмехнулся. — Как я могу? Сколько ещё обвинений можно на него повесить? И какое из них перевесит самое главное? — голос сорвался, став шёпотом. — Сколько ещё сюрпризов он оставил, Офелия? Он ведь, чёрт возьми, словно решил, что моя жизнь — очередная игра. Решил сделать её захватывающей, драматичной, полной загадок… не спросив, хочу ли я вообще играть. И хуже всего, что я злюсь на Тома, но сильнее на себя самого… за то, что не могу злиться на него по-настоящему. Это чувство застряло во мне, как нож — не достать и не вытащить. Нет того, на кого я мог бы его обрушить. И я…       — …Готов пойти на всё, чтобы вернуть его и сказать, насколько ненавидишь, — мягко заключила она.       С уст едва не слетело подтверждение, но он вовремя прикусил язык.       — Это бессилие, — выдохнул он вместо.       И замкнутый круг.       Казалось бы, сражение с самим собой давно позади, но вот он снова там. И Офелия права: он действительно был готов воскресить Риддла, только чтобы сказать в лицо, какой он мерзавец. Будто тот не знал; будто бы не он был его врагом и не он творил всё то…       — А я скажу иначе, — вмешалась Ваблатски, наклоняясь вперёд. — Это потенциал. Огромный потенциал.       Гарри поднял на неё взгляд. Её глаза горели — не фанатично, но с тем хищным блеском исследователя, что знает, на что смотрит.       — Волшебники, искусные в аурологии, могут лишь видеть ауру, — продолжала она. — Изучать, анализировать — цвет, интенсивность, пульсацию. Но ты, Гарри… ты способен читать её. Как книгу…       — Подождите, — перебил он. — Когда мы в последний раз говорили об ауре, речь шла о душе, о здоровье, о магическом потенциале, настроении — обо всём этом. Но это, — он кивнул на колоду, — тогда что?       — Если речь о живых существах — да, всё верно, — кивнула Ваблатски. — Но предметы и места — другое дело. Они впитывают ауру своих владельцев, отпечатки событий. А что такое событие, если не слой прошлого, наложенный на другой? Так формируется аура мест, вроде тех подземелий.       Она на секунду задумалась, подбирая слова.       — Чем старше предмет и значимее он был для владельцев — тем плотнее аура, — пояснила она. — Как тот артефакт, о котором ты говорил… ящик? В нём скопилось слишком много. А вот другие, — она махнула рукой в сторону ложки, — пусты. Ничего не несут.       Гарри провёл ладонью по лицу, выдохнул — медленно, пытаясь выпустить вместе с воздухом раздражение — и нервно рассмеялся:       — Хотите сказать, Офелия, что теперь я не смогу жить спокойно, чтобы не проваливаться снова и снова? И почему всё было почти нормально…       …До чёртовых подземелий?!       — Возможно, ты не замечал, — мягко ответила Ваблатски. — Списывал всё на дар провидца… Или на безумие. Каюсь, я тоже к этому приложила руку — утверждала, что мы более восприимчивы, чем другие волшебники.       — Например? — Гарри уже не пытался скрыть раздражение.       — Осознание, что тебе лгут.       Он приподнял брови.       — Ложь отражается на эмоциях, — продолжила она, — а эмоции — на ауре. Она колеблется, теряет ритм. Возможно, именно это ты ощущал.       — А разве ваша восприимчивость не так же работает?       — Нет.       — А если человек врёт, не чувствуя при этом вины? — усмехнулся Гарри, сдерживая дрожь в голосе.       — Если мои догадки верны, тогда действительно не поймёшь.       — Том мог всё знать, — выдохнул Гарри, зажмурившись и сжимая переносицу. — Мог знать, да?       — Гарри…       — Когда он говорил про шансы, он же лгал. Наверняка. А я поверил, принял всё за чистую правду. — Он резко открыл глаза, глядя на неё. — Вы же сами сказали, что есть только один человек, знающий всё обо всём.       И Гарри мысленно оспорил сей факт, чёрт побери!       — Он мог знать? — переспросил он уже глухо, чувствуя, как пересыхает во рту. — Хотя… откуда бы вам знать. Он всегда держал нас за идиотов.       Использовал.       И…       Гарри схватил чашку, вцепившись в неё.       Злость кипела внутри. Может, дело было в признании Димбла, может, в воспоминаниях, которые он пережил заново, но Гарри чувствовал себя снова таким злым на него, таким… беспомощно злым, как когда кидал грязную мокрую тряпку на пол и говорил ему:       — Мой!       А Риддл игнорировал его; игнорировал и боль… игнорировал всё, позволяя над собой издеваться, как будто ему и правда было всё нипочём.       — Готова? — донёсся откуда-то сбоку голос Офелии.       Он поднял голову.       Офелия сидела у столика неподалёку, напротив женщины с дрожащими руками. Та кивнула. Ваблатски начала тасовать карты, пока посетительница то и дело поправляла волосы, убранные в высокую причудливую причёску.       — Ну что там? — спросила она, когда первая карта легла на стол.       — Госпожа! — внезапно донёсся возглас, и откуда-то сбоку вылетел Эдмунд. Он застыл, заметив сцену.       Гарри перевёл взгляд и понял, что видит вторую Офелию: та спокойно сидела в кресле, попивая чай, с раскрытой книгой на коленях.       — Ты что-то хотел? — спросила она, не поднимая глаз.       — Да, госпожа, я… хотел уточнить… вы ведь просили разложить кристаллы в витрине? — пробормотал он, теребя край мантии.       — Разве ты не сделал этого ещё вчера?       — Нет… я забыл.       — Забыл, — кивнула она, наконец поднимая взгляд. — Позволь узнать, где ты витаешь в последнее время?       — Нигде! То есть… совсем не витаю, госпожа! — поспешно ответил Эдмунд, густо покраснев.       — Снова сбежал к Гарри?       — Не сбегал! Просто… навестил.       Ваблатски тяжело вздохнула и поднесла чашку к губам.       — Думаете, у меня нет и шанса? — тихо спросил Эдмунд, почти не поднимая головы.       — То, что я думаю, вряд ли тебя остановит, — повела та плечом в ответ.       — Но госпожа…       — Иди раскладывай кристаллы.       Она поставила чашку на стол, и это движение наложилось на другое. Офелия сидела с чашкой в руках, а напротив неё расположился незнакомец.       — Чаинки сложились в знак змеи, — говорила она, глядя в чашку. — Символ мудрости, но также предостережение. Кто-то в вашем окружении играет не ту роль, что вы ему отвели.       Волшебник нахмурился.       — Но это не всё, — продолжила Офелия, поворачивая чашу. — Вижу силуэт солнца — знак ясности и успеха. Тем не менее чтобы достичь его, вам придётся переступить через тень змеи. Кто-то попытается ввести вас в заблуждение, но правда всё равно выйдет наружу.       Волшебник явно собирался что-то возразить, взмахнув рукой, но его образ размылся, и перед Гарри вспыхнул другой, от которого перехватило дыхание.       — Позаботиться? — будто бы переспросила Офелия, глядя на него. — Я не понимаю тебя, Том.       — Мальчик…       — Я увидела перед собой молодого мужчину, а не мальчика, — перебила тут же Офелия.       Том раздражённо повёл плечами.       — Гарри, — поправился он себя. — Как его успехи?       — Мы только начали.       — Он не может позволить себе терять время, Офелия.       — Время — как раз то, что ему необходимо, — ответила Ваблатски.       Её голос оставался ровным, но в этой спокойной интонации чувствовалась несгибаемость. Она говорила с Риддлом без страха — как равная, привыкшая иметь дело с людьми вроде него.       Том отвлечённо провёл рукой по волосам. Его силуэт дрогнул, словно изображение на воде. Гарри, затаив дыхание, едва не поднялся — лишь бы удержать видение.       — Ты же знаешь, — продолжила Офелия мягче, — не всё можно ускорить. Его развитие зависит от того, насколько аккуратно он научится владеть тем, что в нём пробудилось. Сознание нельзя перестроить, не сломав его. Или именно этого ты добиваешься?       Том замолчал. Его глаза сузились — в них мелькнуло что-то похожее на сомнение.       — Ему нужен кто-то больший, чем наставник, — произнёс он тоном, больше похожим на приказной. — Ты должна стать его проводником… — Риддл замолчал и добавил после паузы: — Но он не должен знать, что это моя просьба.       Офелия задумчиво посмотрела на мерцающий образ Тома, и её пальцы легко коснулись карт на столе. Она усмехнулась, хотя глаза остались задумчивыми.       — Ты просишь обучить его или же приглядеть за ним — я так и не поняла.       — Не делай вид, будто не понимаешь, — бросил Том едва ли не раздражённо, но под этой эмоцией скрывалось что-то другое: непонятное для Гарри.       Риддл тем временем поджал губы, словно сам удивился тому, что сказал, и добавил:       — Я прошу тебя сделать и то, и другое.       — Значит, ты всё же беспокоишься о нём, — тихо сказала она. Улыбка не коснулась глаз. — Неужели инструмент стал так важен для тебя?       Том поднял руку, будто хотел оборвать разговор, но остановился на полпути. Его силуэт дрогнул.       — Не играй со мной…       — Я и не играю, — вздохнула Ваблатски. — Ты ведь знаешь, я никогда не могла тебе отказать. Но если хочешь, чтобы помогла, — я должна понимать, во что ты втягиваешь меня…       Слова потонули в резком звоне: над дверью задребезжал колокольчик — как никогда громко.       Нет… Чёрт!       Гарри вскочил, пытаясь удержать образ, но тот начал распадаться и Том — исчез.       В помещение ворвался высокий волшебник с всклокоченными волосами и перекошенным от ярости лицом. Мантия трепетала от резкого шага, а в руке он сжимал измятый, почти разорванный клочок бумаги.       — Вабла-а-атски! — проревел он. — Ты шарлатанка!       Офелия медленно отложила свиток, переплела пальцы и положила руки на стол.       — Ради приличия, Альберт, можно было бы хотя бы постучать, прежде чем врываться туда, куда вас не приглашали. Вы ведь не первый раз в моей лавке.       — Не смей со мной играть! — голос сорвался, дрожал не то от злости, не то от отчаяния. Он швырнул измятый листок ей на стол. — Ты сказала, что это предсказание всё изменит! Что я получу место в Министерстве! А вместо этого — чёрт знает что! Ты просто наврала мне!       Офелия спокойно опустила взгляд на бумагу. Чёткие строки — часть прежнего предсказания — светились в тусклом пламени свечей.       — Я не обещаю чудес, Альберт, — произнесла она с показательным равнодушием. — Я лишь указываю возможные пути. Если ты выбрал один из них и он оказался ошибочным — это уже не моя ответственность.       — Возможные пути, говоришь? — он хрипло усмехнулся, и лицо вновь исказилось. — Ты обещала! Ты обещала, слышишь? Говорила, что всё изменится, что успех уже рядом! — он ударил себя ладонью по груди. — А теперь я никому не нужен! Меня вышвырнули, как мусор!       Офелия тихо выдохнула, внимательно посмотрев на волшебника.       — Я лишь сказала, что у тебя был шанс, — произнесла она ровно. — Но ни одно пророчество не даёт гарантий. Это не контракт, Альберт. Будущее всегда текуче. И если ты не смог удержаться на ногах, не стоит винить зеркало за то, что показало тебе отражение.       Он ударил кулаком по столу — пламя ближайшей свечи дрогнуло, капля воска упала на пергамент.       — Всегда одно и то же! — прорычал он, склонившись к столу. — Прячешься за красивыми словами! Вы, прорицатели, кормите нас обещаниями, а когда всё рушится — вините нас! Лжёте и называете это прозрением!       Офелия не шелохнулась. Лишь подняла ясный и холодный взгляд, от которого стало не по себе.       — Если вы так думаете, — сказала она, вставая и делая шаг вперёд, — зачем пожаловали ко мне? Вы же знали, что я не пишу людям судьбу, а лишь показываю, куда она может повернуть. — Офелия чуть склонила голову, и голос стал твёрже. — Думаете, это отговорки? Нет, Альберт. Будущее не высечено в камне. Я лишь показываю путь, а идти по нему — ваше дело, не моё.       Волшебник тряхнул головой, словно отказываясь принимать её слова; руки, которые до этого сжимали воздух, расслабились. Он хрипло выдохнул:       — Я больше никогда не вернусь сюда.       Офелия кивнула, словно ей было всё равно.       — Ваше право, — сказала она, возвращаясь к столу и вновь опускаясь в кресло.       Волшебник бросил последний взгляд на Ваблатски, и, не добавив ни слова, развернулся и вышел из лавки. Дверь за ним захлопнулась с громким стуком.       Когда наступила тишина, Офелия на мгновение задержала взгляд на створках, затем тихо выдохнула и вернулась к свитку, который читала.       По её образу прошлась рябь, и он изменился, а движение вновь наложилось на другое: свиток дважды опустился.       Ваблатски выглядела моложе, и перед ней на том же месте, что и до этого, сидел такой же юный Том.        Гарри едва не затаил дыхание, обходя его.       Лет двадцать? Чуть больше?       Офелия же, не сводя с него глаз, покачала головой; пальцы слегка сжались на помятой бумаге.       — Ты просишь слишком многого, Том, — сказала она тихо. — Ворваться туда без статуса и без серьёзных союзников — самоубийство.       Том не смутился. Губы едва заметно дрогнули в прохладной улыбке.       — Конфедерация только кажется монолитом, — ответил он, — на деле всё держится на хрупких нитях интересов каждого. Старики утонули в интригах и правят по правилам, что уже устарели и стали примитивнее кводпота. К счастью для меня, они не видят, как быстро меняется мир. Я использую это… и использую их. Разумеется, это нам только на руку: легче будет воспользоваться их слепотой.       В его голосе было столько какой-то самобытной уверенности, что Гарри не удержался от усмешки. Словно Том Риддл, которого узнал он, был… уставшим старцем. Не физически, но ментально. Этот же светился едва ли не юношеским энтузиазмом. Подобный он некогда видел в отражении, когда готовился к очередному матчу и думал о победе.       — Безумие, — выдавила из себя Офелия и на мгновение прикрыла лицо ладонью. — Тебя просто убьют. Это единственное, чего ты добьёшься. Они умеют избавляться от тех, кто угрожает их власти…       — Я и помогу им с этим, — оскалился Том и резко поднялся. — В любом случае я пришёл попрощаться.       — Что?.. — она опустила взгляд на свиток, затем снова подняла его на Риддла. — Почему?       — Потому что, — сказал он медленно, — как ты сама сказала, я вступил в опасную игру — ты больше не обязана следовать за мной. Это место, — обвёл он руками помещение, — пусть сделает тебя счастливой. Утри нос родственникам…       Том шагнул в сторону и растворился.       В следующую секунду Гарри понял, что стоит посреди комнаты, пялясь в одну точку.       Он дернулся, оборачиваясь, пытаясь ухватить след, но перед ним была только Офелия. Возраст пролёг морщинами вокруг глаз и рта и закрался лёгкой сединой в волосах.       — Что я только что… — с трудом спросил Гарри, прочищая горло.       — Ты около десяти минут просто бродил по комнате, — указала она спокойно в сторону. — Останавливался, смотрел, слушал.       — Это было похоже на прошлый раз, — выдохнул он. — Я снова был сторонним наблюдателем. Видел вас… и Тома.       Офелия приподняла бровь; в её взгляде мерцал вопрос.       — Видел, как вы гадаете; Эдмунда; какого-то разъярённого Альберта; Тома — и вас саму, причём дважды. И как, скажите на милость, мне это контролировать, Офелия? — перешёл Гарри на вкрадчивый шепот. — Что будет, если в Министерстве Сэвидж снова выведет меня из себя и я начну видеть сцены из прошлого прямо посреди совещания? Здание старое, история богатая — там, наверное, можно с ума сойти от видений.       — Ты ведь отпросился с работы? — уточнила она.       «Отпросился» — слишком громко сказано. Скорее, скинул всё на Корвуса, сославшись на мигрень после инцидента с завесой.       И тем не менее Гарри кивнул.       — Мои знания в этой области не столь глубоки, — спокойно продолжила Офелия. — Зато у меня есть друг — ауролог. Он больше сорока лет изучает всё, что связано с аурами. Я могла бы связаться с ним…       — Не думаю, что стоит впутывать кого-то ещё, — перебил Гарри чуть жёстче, чем хотел.       И понял, что выбора у него особо-то и нет.       Разве что выбивать ответы у картины Риддла или у домовика — с тем же, впрочем, успехом.       — Разумеется, — кивнула она. — Если это будет консультация, действует соглашение о неразглашении, как и в моём случае.       — Я вам доверяю, Офелия, — покачал он головой.       — А ему — нет.       — Но если вы тоже ему доверяете…       Гарри вздохнул.       Казалось, он сдаётся на милость обстоятельствам. Вот только если всё это будет происходить с той же регулярностью, он попросту не сможет жить как раньше. Да и вообще продолжать жить, не зная, в какой момент его накроет. Чего уж говорить о закрытии завес…       Даже Пруст… Один Георг мог стоить ему очень дорого. Если бы он умел этим управлять — у него хотя бы был бы рычаг давления. Но что, если в следующий раз он увидит нечто, чего видеть не должен? Что если окажется внутри чужого воспоминания — не просто наблюдателем, а участником?       От одной только мысли передёрнуло.       — Я согласен, Офелия, — тихо сказал он, пытаясь изобразить улыбку.