Аварийная исповедь

Нервный звук каблуков трещит между стенами полужилых домов. Нервный, как звук аппарата, передающего сигнал "SOS". Я озябла. Ноябрьский ветер задувает под летящее платье, целует в самые щиколотки, что говорить о стопах – я почти ничего не чувствую. Нарядец у меня точно не для прогулок по ночной столице. С другой стороны – переодеваться не было времени – буквально, ни секунды. Не выбеги я прямо сейчас на улицу, может быть, уже была бы мертвой. С другой стороны – смерть, может, и не так ужасна, как рисуется, если сравнить ее с предстоящими годами блужданий и побегов. Пока я стараюсь не умереть от холода прямо на ходу, кутаясь в его пиджак, я отвлекаюсь на мысль – ощущение слежки – это я сама придумала или мне стоит опасаться? Последние несколько недель, куда бы я ни пошла, везде вижу одну и ту же куртку, одну и ту же спину, одну и ту же кепку. Кто-то преследует меня – это или правда, или ложь. Выбор – стать параноидальной истеричкой (а это – что чистая правда – доводит меня до истерики не первый год) или делать вид, что ничего не происходит. Выбрать второе не хватает сил. Я плохо знаю этот район, вообще, эту часть страны. Мне незнакомы дома и высотки, клубы и рестораны, я едва ли в людях узнаю людей и себя в себе – не то, что обстановку. Минут за десять спортивной ходьбы по неровным дорогам в этих чертовых холодных туфлях, я натыкаюсь на бар. Небольшое вкрапление в жилой дом. На входе даже вышибалы не стоит – вероятно, тихое местечко. Внутри пахнет пряно. Двое парней раскуривают кальян в глубине бара. Сидят, вусмерть накуренные, расслабленные, веселые. На меня – ноль внимания. Только таращатся в экран телефона, тихо хохочут, бурлят кальяном. Вокруг все темное – абсолютный коричневый, немного цветов, несколько экранов. Футбол? Может быть, поло. Может быть, еще что-то. Абсолютно неважно – никто не смотрит телевизоры уже лет сто. Большой экран отвлекает внимание от барной стойки, но все же ее трудно не заметить. Неловко заговаривать с барменом в таком виде. На лице – смесь косметики, слез от холода, изгрызенной помады, нервов. Тушь – ставлю полтыщи – отпечаталась под глазами. Образ как из мелодрамы. Да еще и в конце ноября! Среди припорошенных снегом грязных улиц, я как серебряный лебедь из знаменитого балета. С собой маленькая сумка – такая же блестящая, такая же серебряная – как мое платье, как настроение до этой передряги, как вся эта история, если подумать с позитивной стороны. В сумке – старый телефон, денег в нем где-то на минуту разговора. Если вдруг в последнюю секунду я все же захочу ее набрать. Еще – его банковская карта и несколько небольших купюр – то, что он дал мне на всякий случай, а я, конечно же, никак не могу воспользоваться картой из-за нелепой манипуляции. Таким легко разбрасывать тем, у кого есть деньги, а вот тем, у кого их нет, приходится все свои силы фокусировать на собственном достоинстве и не вестись на подачки. Впрочем, весь этот мусор – никому не сдавшийся – отнюдь ничего не стоит по сравнению с затертым почти до ветхости листком бумаги. Почти десять лет я его храню. В первые месяцы, может, не так бережно, как это требовалось, но потом – вновь и вновь перечитывая, поняла, что рано или поздно мне придется им воспользоваться. Напомнить ей, с чего все началось, и что этим может и закончиться. Я кладу сумку на соседний стул и сажусь за барную стойку. Смотрю в отражение стакана и стараюсь вытереть отпечатавшуюся тушь. – Прохладно там, правда? – Бармен достает шейкер и что-то смешивает. Он шутливо окидывает меня взглядом. Мол, как это возможно в ноябре носить под легким пиджаком платье на одних бретельках – мерзнуть, как одуревшая, и при этом не одеваться. Вот у кого уж точно есть интересная история! – Угощайтесь! – он протягивает мне пачку сигарет и спички. Затем ставит высокий бокал, наливает то ли воды, то ли сока, водки, конечно, лимон. Но я не пью. Сейчас уж точно. – А если я не курю? – с пачки "Собрания" я медленно перевожу взгляд на него. – Вы прислонили руку ко лбу, а указательный и средний пальцы немного сжаты и согнуты – прямо как у тех, чьи мысли только о сигарете. – Шерлока с Вас писали? – он улыбается, как всегда улыбаются на пассивно-агрессивное поведение. – Можно воды и кофе? А лучше – чего-то поесть. – Это бар, – высокий, бородатый, весь такой модный-приторный, он говорит: – тут люди пьют и знакомятся. – Ну, посетителей, прямо скажем, толпа, – я окидываю неоново освещенные квадратные метры, на которых кроме двух накурившихся подростков только пустые столы, пепельницы да дух застоя. – Сейчас только начало ночи, – сообщает он в моем тоне. – Но поесть я для вас найду. Он улыбается мне, светя белыми зубами. Рот, словно набитый жемчугом. Предлагает поджарить блины-полуфабрикаты, позавчерашний цезарь, несколько свежих пирожных и два банана. Я выбираю блины. Он отлучается на кухню на полминуты. Шутливо просит присмотреть за баром. Как только он отошел, оказалось, что за его спиной привинчен к столу монитор. Камера наблюдения выходит на улицу. Прямо на вход. Она транслирует мир так же объективно, как он существует. Факты там, на другом конце виртуальной связи, непредвзятые, случайные, никем не описанные, а потому не имеющие никакой субъективной ценности. Вот тебе дорога, по которой я бежала, вот – дверь, которую я открывала. Они не исчезают и не испаряются, пока я с ними не контактирую. Но какой это имеет смысл, все это, если я – источник мысли и сознания – не пользуюсь ни одним из этих предметов? Я притормозила. Если так подумать, то слежка, которую я себе вряд ли придумала, тоже не имеет смысла. Пока она далеко, я не имею с ней дела. А если за мной кто-то придет сюда и прямо сейчас, то я уже ничего не смогу сделать. Иногда мне стыдно перед самой собой за собственные мысли. За стращания и за тревожность. Незаметно для себя я скуриваю несколько сигарет. Совсем не моя привычка – но я уже не могу от этого отделаться. Так курила Сахара. Много за раз, глотая дым настолько глубоко, насколько было легких. Курила, смотря в потолок нашей спальни. А потом проветривала комнату, чтобы наставницы не избили. Теперь-то, конечно, все по-другому. Теперь я могу курить в своей комнате, игнорируя любые замечания в свою сторону – все-таки, еще два года и мне тридцать. Космическая цифра, с которой не то что смириться трудно – осознать не получается. Воспоминания набегают, как морская пена, в моменты одиночества. Своеобразный механизм защиты – ностальгия. Но что, если воспоминания – это мое перманентное состояние? Если за эти десять лет, которые я жила одна, я так и не выросла из той семнадцатилетней девчонки с комплексами и страшащими страстями? Если рассудить – не было ни дня, чтобы я не вспоминала о Сахаре, Кире или его православнутой мамаше. Сотни дней начинались с мыслей об этом и заканчивались ими же. Сахары уже давно не было в моей жизни, но как будто ничего не изменилось. Словно бы она все это время жила по соседству. Это мне было необходимо, и от этого было необходимо бежать. Я в очередной раз выбрала побег вместо точки. Что за порочный круг ненависти, мести, страхов и влечения! Какая глупость! С самого первого раза, когда я решительно уехала в неизвестность, ненависть неотделимо преследует образ Сахары в моей голове. Но, может быть, не столько ненависть к ней, сколько к себе самой – за то, что не могу ее отпустить, забыть, перестать чувствовать ее авторитет, силу и власть надо мной. Эта невидимая связь, незримая и неиспепелимая, как у близнецов, как у сестер, какой, может быть, даже у них нет. Она сделала из меня ту, кем я являюсь. Создала человека из дерьма и палок. Воспитала во мне вкус. Отрезвила. Показала, что предел мечтаний для меня не состоит из «приложения» к счастливой жизни. Что я сама могу быть центром этой жизни. И заниматься – чем угодно. И думать – о чем захочу. И что никто мне не указ, кроме… нее. Сахара была настолько же отвратительной и плохой, насколько хорошей и искренней. Я тоже перестала стараться быть удобной. Но Сахара – хотела она того или нет – не смогла удержать баланс. Катастрофа, начавшая мои бесконечные стенания, стала одновременно и моим полным раскрытием, самореализацией. Это была такая простая, но такая значительная истина – если что-то делает мне плохо, я просто не вижу, как это мне помогает. С тех пор, думая об этом, я понимаю, что Сахара не просто сломала меня, но и сделала выносливой. Не просто помогла стать собой, но и показала, какое же я на самом деле чудовище. Но если и вспоминать о Сахаре, отделяя нашу жизнь от главного события, я бы вспомнила ее бойкой, самоуверенной, громкой и живой. Была ли я ее целью сама по себе? Вряд ли. Сахаре нужен был человек рядом, и если бы не я – подошел бы кто угодно. Она ставила себе за цель сделать из меня не "серую героиню", а центрального персонажа. Выбить из меня хоть кнутом, хоть пряником эту молчаливость, податливость, жертвенность. В юности я думала, что некрасивая. Стеснялась своей улыбки, что у меня почти нет талии, что лицо мягче, чем я есть, но тверже, чем нужно для хорошенькой девчонки. Стеснялась груди – считала ее слишком воздушной, слишком подростковой, слишком розовой. Мне не нравились мои ноги и мои ступни. Я была уверена, что у меня непривлекательная плоская задница. Что бока больше, чем должны быть. Что рот – слишком большой для изящного, и слишком маленький для красивого. Нос – пропорционально чрезмерный. Спина сутулая, вкуса нет, да еще и эти брови! Сахара проделала большую работу – понимает она или нет. Но больше не о внешности, естественно, а о внутренности, которая осталась лежать в кровати на втором этаже православно ориентированного интерната. На той кровати, которую мы сдвинули, и спали рядом. Там, где строили свое убежище, и свой деревянный оплот, лежа посреди океана сразу после крушения Титаника. Я почти готова расплакаться – так мне было приятно в той постели. Что потом произошло – каждое событие, вырезанное, как огнем по дереву, как татуировка на ее спине, как мои опасения и страхи – вечное, несмываемое. Она за мной кого-то послала – я уверена в этом. Сахара не была бы так зла, не пытайся я спасти его. Он – Кир – еще один главный герой в моем прошлом и, к сожалению, в настоящем. Третья сторона, которой следовало бы взорваться еще полгода назад. Я знаю, что преследователь идет за мной буквально по следам. Я видела одну и ту же куртку несколько недель подряд, одни и те же ботинки, одну и ту же кепку. Я не знаю его – но я знаю, что он от меня хочет. Я сижу здесь, продрогшая, и никак не могу адаптировать хаос. Киру стоило бы просто исчезнуть. Стать воспоминанием. Уехать на дальний Восток или, может быть, во Вьетнам – куда угодно. Ему стоило бы оставить попытки разгадать, что и как произошло тем летом. Стоило давно дать Сахаре свободу, а про меня никогда не вспоминать. Но вот мы – трое – спустя десять лет – гоняемся друг за другом, чтобы... убить? Поговорить? Устроить очную ставку? Убедиться, кто-кого-когда предал? Ох, если бы это был только вопрос морали и памяти... Если бы не стояла угроза уголовной ответственности, тюрьмы, самоубийства и юридической зависимости, если бы не все это – я бы смогла справиться с собой, забыть о Сахаре, однозначно сказать Киру: "Проваливай". Но общая черта между Сахарой и мной – мы все еще находимся в прошлом – в событиях, которые никогда бы не произошли без одной из нас. И которые даже спустя десять лет такие же свежие, животрепещущие и нуждающиеся в ответах. Страшно признавать, что в моей жизни без нее была бы катастрофа. Еще страшнее – что ничего опаснее Сахары в моей жизни теперь не будет. Бармен не возвращается. Я бросаю взгляд на камеру. Возле бара появляется человек. В тех же куртке и кепке, в тех же ботинках – какая ирония. А если сейчас всему конец – то, по крайней мере, все, что со мной случилось было на самом деле. Жизни многих – блуждание по туману. Причинно-следственные связи почти не прощупываются. Эмоции блеклые и тусклые. Жизнь – скорее, вынужденная необходимость, чем настоящий процесс. Я же – положительно или негативно – в стрессе и в экстазе – знаю ее вкус, ее стороны и грани. Я жила по-настоящему – и если умру – это тоже будет по-настоящему.